Геннадий АЛЕКСЕЕВ: «Я не сделал ничего того, чего не должен был делать»

С генерал-лейтенантом милиции в отставке Геннадием АЛЕКСЕЕВЫМ я встретился в Москве в мае 2007 года. Поводом для встречи стало нашумевшее много лет назад преступление, которое в обиходе называли «софийским» – по названию ресторана «София», располагавшемся на проходящей через всю Северную Осетию трассе недалеко от районного центра Эльхотово, что в 60 км от Владикавказа.

Там 10 октября 1979 года произошло небывалое в послевоенную советскую эпоху массовое убийство. Позже, когда преступники были выявлены и схвачены, уголовное дело получило официальное название «Дело четырех» – по числу участников банды.

Геннадий Александрович работал в то время министром внутренних дел Северо-Осетинской АССР. А мой друг и бывший подчиненный Алексеева, автор вышедшей в 2006 году книги «Владикавказский опер» Марик Лейкин, задумал написать вторую часть своих документально-художественных мемуаров. И попросил меня получить от экс-министра его комментарий и воспоминания по «Делу четырех», предварительно договорившись с ним об этом.

Мы встретились с генералом Алексеевым в одном из кафе в центре столицы. Заказали по чашечке кофе, я включил диктофон, Геннадий Александрович закурил и начал рассказывать. Мой собеседник был интересен не только в связи с пусть и громкой, но всего лишь одной из страниц осетинского периода своей жизни. Поэтому очень быстро наш разговор вышел далеко за рамки первоначально обозначенной темы.

К сожалению, по причинам разного свойства ту нашу беседу мне так и не довелось обнародовать. Приходится делать это сейчас – уже как дань памяти Г.А.Алексееву, на днях ушедшему из жизни.

По «Делу четырех» написано немало (хотя огромное количество нюансов и деталей пока еще остаются нераскрытыми), а в ноябре 2009 года даже вышел отдельный выпуск популярной программы «Следствие вели…» под названием «Расстрелянный банкет» с участием Геннадия Алексеева. Поэтому в публикуемое интервью вошли многие темы вне этого уголовного дела, хотя и не все из затронутых в ходе нашего разговора. Некоторые из высказанных моим собеседником оценок, несомненно, вызовут разную реакцию и разные точки зрения. Но бесспорно одно: это мнение человека, беззаветно преданного своей стране, делу по поддержанию законности и правопорядка.

– Геннадий Александрович, почему то «софийское» дело вызвало столь беспрецедентную реакцию на высшем государственном уровне, что вылилось в командирование в столицу Северной Осетии целого десанта из Москвы во главе с начальником уголовного розыска МВД СССР Волковым?

– Таких дел, чтобы было одновременно такое количество потерпевших (только убитых было восемь), а преступниками была проявлена такая наглость, в те времена не припомню. А я в силу своей последующей должности мог оценивать, что происходит по всей стране. Скажем, в Хибинах в общежитии, там было убито четыре человека. А вот в таком количестве – это вообще больше чем ЧП.

События в ресторане «София» получили и политическую окраску. Ведь трагедия произошла накануне ноябрьских праздников. И Москва была этим обстоятельством обеспокоена: если быстро не раскроем, то большое количество оружия, которое было у убийц, могло быть использовано в праздники и привести к новым жертвам. Эта обеспокоенность была ненадуманной, поскольку мотивы преступления были совершенно не ясны. Из-за такой мелочи, как взятые 700 рублей, пойти на массовое убийство – это было выше логического понимания.

– Как вы узнали о случившемся?

– Уже дома. Я жил рядом с МВД, на улице Ленина. Ближе к ночи в моей квартире раздался звонок: дежурный сообщил о страшном преступлении в Эльхотово. Я тут же позвонил моему водителю – Казику Каболову, который жил за следственным изолятором. Мы помчались в Эльхотово и увидели в ресторане жуткую картину.

Поскольку в банкетном зале отмечался день рождения заведующей районным общепитом, то первым предположением стало, что убийства связаны с этим событием. Не буду называть конкретных фамилий, но на это торжество не приехали два высокопоставленных начальника. И у нас даже возникло подозрение, уж, не на них ли охотились. То есть преступники считали, что эти лица там будут, а те не пришли. Один из начальников даже выехал из Владикавказа, но потом что-то вспомнил и с дороги повернул обратно. А второй был на аналогичном мероприятии в столице республики, с которого так и не смог уехать. Хотя первоначально оба собирались быть в Эльхотово. Вот такой, пожалуй, была начальная версия.

Между прочим, ресторан «София» – это первое, с чем я познакомился в Осетии. Мы остановились там по пути из Минеральных Вод (тогда еще в Осетию самолеты не летали), чтобы попить чаю. Я прилетел из Москвы и ехал во Владикавказ возглавить министерство внутренних дел. До этого я работал несколько месяцев главным инспектором Главного управления кадров МВД СССР.

В свое время в МВД была такая практика, когда появлялась какая-то кандидатура на повышение, то этого человека вызывали в Москву и назначали, как правило, на должность главного инспектора управления кадров. За время пребывания в этой должности претендент изучал, «какие двери как скрипят», и сам становился объектом изучения. Тебя смотрели в деле. Если ты отвечал соответствующим требованиям, ты получал назначение.

Очень интересный и очень правильный был ход. Эту школу вместе со мной прошли будущие министр внутренних дел Кабардино-Балкарии, начальники УВД Ульяновской области, Приморского края и Хабаровской области. Все время в МВД СССР было несколько таких человек. Их оценивали и подбирали должность.

– А в МВД СССР вас с какой должности взяли?

– Из Саратова. Там интересная была история. Я был заместителем начальника УВД, когда решили восстановить городское управление Саратова (город-то под миллион и считалось, что так правильнее). Меня назначили начальником городского управления, чтобы я его создал. Я это сделал, но в то же время оставался замом начальника УВД области. Когда прошло пару лет после создания городского управления, мой зам стал начальником, а я вернулся на «чистую» должность заместителя начальника УВД. С этой должности меня и вызвали в Москву.

– Откуда вы родом?

– Есть такая в Саратовской области на границе с Казахстаном деревня Клинцовка. Раньше она даже была районным центром, но потом во времена Хрущева, когда шли укрупнения, она потеряла статус района, стала просто селом Пугачевского района Саратовской области. Сам я из медицинской семьи. Отец – хирург, главный врач, мать – медсестра, брат – хирург, сестра – фельдшер.

– Как же вас угораздило тогда в другом направлении пойти?

– Это целая история. Но все равно медики и милиционеры – на одну букву. И еще роднит их то обстоятельство, что ни к тем, ни к другим лучше не попадать.

А пришел я в милицию совершенно случайно. Как на духу – и мыслей таких не было. После войны папа получил новое назначение – в Золотовский район Саратовской области. Там я и окончил десятилетку. Врачом категорически не хотел быть. Потому что уже знал, что это такое. Еще в Клинцовке, а потом в Золотом не было ночью электричества. И когда случалась ночная операция, вся наша семья шла на нее. Сначала я держал лампу, потом получил «повышение» – поддерживал голову пациента: наркоз-то давали через маску. Так я за свою школьную жизнь побывал на многих операциях.

А отец настаивал, чтобы я стал врачом и готовил меня к этому. Я ему сказал: «Папа, если ты хочешь, чтобы я стал медиком, то имей в виду: я буду или терапевтом, или «ухо-горло-носом» – и не больше». Крови-то я насмотрелся… Потом опять же – бессонные ночи.

Не всегда и в жизни бывает все гладко, бывают неприятные врачебные ошибки. И вот я посмотрел на эти муки отца, когда он переживал из-за того, что сделал ошибку – мнимую или реальную. И это все меня отторгло от медицины.

Я до сих пор вспоминаю Амосова, когда он описал свое состояние в своей книге «Сердце на ладони». Ведь надо иметь огромное мужество, чтобы честно признать свою оплошность. Когда он делал операцию на сердце, и сделал один шов, ему показалось, что он слишком мало захватил, и шов может порваться. Но потом решил, что шов выдержит, и не стал делать повторный стежок. Утром пришел в больницу – а девочка умерла. Произошло именно то, чего он так опасался. Так вот, когда он это написал, я перед ним склонил голову – это же какое надо иметь мужество, чтобы честно сказать: я же видел, я боялся, но вот решил не делать повторного шва.

На самом деле такого рода случаи бывают у всех хирургов в жизни: что-то не предусмотрели, что-то не увидели…

– Когда вас забирали в Москву, вы не предполагали, куда вас намечают послать?

– Абсолютно нет. Абсолютно.

Первый раз, еще до Москвы, меня вызвали сразу к министру – Щелокову. Начальник управления кадров Рябик потащил меня к нему. Говорю ему: «Куда меня, вы хоть скажите?» А он: «Узнаешь». «Что же вы так – втемную?» – воскликнул я.

Рябик был чудесным человеком. Настоящий кадровик, умница большой. Он возмутился: «Что еще за темная, будет мне тут жаргонить?»

Первоначально намечалось направить меня во Владивосток, в Хабаровск, в Ставрополь или Краснодар. Вот четыре реальных варианта были. Но в чем было «но». Везде меня переводили замом с тем, чтобы моими руками убрать предыдущего руководителя и меня поставить на его место. Я этого не хотел. Зачем я поеду явно «подсадным»?

И вот я оказался у Щелокова. Он прочитал мою «объективку» и спросил Рябика: «Ты куда его хочешь?» «В Кострому», – отвечает тот. «А он сам хочет туда?». Они за меня разговаривают, решают, а я просто сижу. И тут Щелоков спрашивает меня: «Геннадий Александрович, а что вы знаете о Костроме?» Я не остряк и не хотел острить, но ответил честно: «Честное слово, знаю, что есть костромская порода коров и больше ничего». Щелоков расхохотался и говорит Рябику: «У него два сына, Саратов – город вузов, и он должен думать о сыновьях. А ты, куда его тащишь оттуда?»

Это было накануне марта. И Щелоков сказал: «Езжай домой, Геннадий Александрович, а ты его вызови к нам главным инспектором, пусть поработает, а мы подумаем. И не надо ему Кострому».

Я уехал домой. Щелоков был очень пунктуальным. Министр сказал, что переговорит с Шибаевым – первым секретарем Саратовского обкома партии. И действительно, 4 марта раздался звонок, что я назначен главным инспектором. И я еще говорю Рябику: «Ну, что же вы накануне 8 марта, дайте праздник хотя бы с семьей провести!» Он, конечно, разрешил. Отношения-то у нас, несмотря на «уколы», были хорошие.

10 марта я уже вышел на работу в МВД СССР. Вообще должность главного инспектора была очень интересной. Во-первых, ты считался на уровне замначальника управления кадров. Ты мог запросить любой документ, любое дело. Для тебя все открыто. А вот тебе дать указание могли только два человека – министр и начальник управления. Это было такое привилегированное положение.

Где-то с месяц я так покрутился, потом Рябко вызывает меня и говорит: «Хватит дурака валять. Езжай на Украину в Черновицкую область. Там город прекрасный, речка, рыба – все. Езжай, там начальник управления, ему было 44 года, но немного зарвался. Он по третьему разу начал менять замов. Но говорит, что тот выдвиженец второго секретаря ЦК КП Украины, который в Черновицах раньше был первым. И что мы ни делаем, никак его не уберем. Как доходит до ЦК – так конец. Вот если ты его уберешь, все тебе прощу. Если нет – не обижайся».

И я приехал туда в командировку. Разбирался-разбирался, дошло до того, что зам по кадрам говорит: «Если начальник уволится, то и я уволюсь». А начальник: «Уберите этого кадровика, и я уйду». Я написал справку, в обкоме меня поддержали, что такой ситуация дальше быть не может. Поехали в Киев в ЦК, к завотделом административных органов. Хороший мужик, партизан. «Третьякова мы освободим», – пообещал он мне. После этого я завоевал расположение Рябко. Ну, а потом, прошло примерно еще три месяца, и мне говорят: «Завтра быть в форме, чисто выбритым и отутюженным. В ЦК пойдем».

Пришел я в ЦК в отдел административных органов (начал с Иванова – зама, потом к Савинкину), и мне объявили, что я еду в Осетию. А я и не знал, что такое Осетия. От Савинкина меня направили в орготдел ЦК на собеседование, расспрашивали, что я знаю о национальном вопросе. В ЦК считали, что это будет главная трудность, что меня могут воспринять в Осетии, где министр всегда был осетином, как инородное тело. И что там три кандидатуры из местных. Был Сикоев такой – зам председателя КГБ, по-моему, Алагирский секретарь райкома партии и еще один товарищ из обкома. Но ни с одной кандидатурой в ЦК не согласились. Так я и попал в Осетию.

– Почему выбор на вас пал?

– Наверное, биография такая. Во-первых, в институте на комсомольской работе, после института – следователь, потом старший следователь прокуратуры, потом секретарь горкома комсомола. Работа следователем – это блаженное время. Ты знаешь, за что отвечаешь, отвечаешь за себя и за свои собственные дела, у меня были поощрения и досрочные звания. Меня выдвинули секретарем горкома по пропаганде. Я наставивал: не пойду. Но партия сказала надо, человек ответил есть.

Потом работал в обкоме комсомола, и получилось так, что в обкоме все секретари 1930 г.р. Когда на это обратили внимание, то воскликнули: «Братцы. А где же преемственность?». И давай нас растаскивать (я родился 10 июня 1930 г.). Меня забрали инструктором обкома партии в отдел административных органов.

В обкоме партии я проработал года два. Тогда были ночные дежурства. И вот сижу в приемной первого секретаря, выходит из своего кабинета Шибаев вместе с работником ЦК. И говорит гостю, показывая на меня: «Думаете, это кто у меня в приемной сидит? Инструктор обкома партии? Нет. Это зампрокурора области сидит». У меня глаза полезли на лоб.

Утром я рассказал об этом заведующему отделом Ивану Матвеевичу Елистратову, изумительнейшему человеку. Он придал мне уверенности, убедил, что надо идти и не сомневаться.

Проходит несколько месяцев – тишина. Вдруг, когда я был в командировке по жалобе на секретаря Безымянского райкома партии о том, что он кукурузу зарыл в силос. А тогда вопрос этот очень серьезным был. Я приехал, стал разбираться, на самом деле так и есть. А секретарь райкома – фронтовик, безрукий, он мне говорит: «Ну, какая разница, когда меня снимут с работы? Или сейчас за кукурузу, или зимой за падеж скота? Я выбрал первое. Зато скот перезимует». И он мне говорит: «Слушай, у меня есть председатель колхоза, старый уже, который не хочет уходить с этой должности, и я его все держу. И есть директор совхоза – такой паразит, от которого я никак не избавлюсь. Давай бюро райкома проведем, одного на пенсию отправим, а второго снимем». И мы провели.

Потом состоялось бюро обкома. Оно посчитало, что на жалобу реакция последовала адекватная. Я уже встал, чтобы уйти, а Шибаев мне говорит: «Останься!» И объявил всем, что будет заслушан еще один вопрос – о моем назначении заместителем начальника УВД. Так меня и назначили. И зам начальника УВД я работал где-то 11 лет.

– А как семья восприняла ваше назначение во Владикавказ.

– Жена восприняла, как жена офицера. Пожалуй, у ее родителей реакция была своеобразная. У них почему-то Владикавказ ассоциировался с кинжалами. Они волновались. И еще один аргумент приводили, мол, куда ты едешь со своей язвой желудка? Там же острая кухня.

По приезду в столицу Северной Осетии нас поселили в гостиницу «Кавказ». Вечером прошлись по городу. А утром – в обком партии. Представлявший меня Голубинский из отдела кадров МВД СССР еще мне сказал, что здесь самый опытный в стране по стажу первый секретарь обкома.

Кабалоев, когда мы ему доложили о нашем приходе, собрал руководство и спрашивает: «Как вы сюда приехали? По собственной инициативе или, может, мечтали побывать у нас?» Сказал, как есть, что меня вызвали в ЦК партии, предложили, и я дал согласие.

«Вы нас сейчас будете уверять, что останетесь здесь на всю жизнь?» – последовал новый вопрос. «Нет, я степной человек, я родился на Волге и работал в Саратове, где у меня друзья и знакомые. Мне в ЦК сказали, что я направляюсь в Осетию где-то на два-три года, а потом будет замена».

Билар Емазаевич усмехнулся: «Ну, хоть один сказал, что не на всю жизнь». И вдруг дверь открывается и в проеме появляется знакомое лицо. «Знаете его?», – спрашивает Кабалоев. «Знаю». «А откуда?» «Вместе учились». В кабинет вошел заведующий отделом административных органов Асланбек Каиров. Кабалоев говорит: «Учились вместе, а в разные стороны развиваетесь», – отметив нашу абсолютно разную комплекцию.

– Итак, вы планировали проработать в Осетии два-три года. А сколько вышло на самом деле?

– Намного больше. Не знаю, хорошо это или плохо, но за время моей работы в Осетии в соседних регионах – в Дагестане, в Кабардино-Балкарии, в Чечено-Ингушетии, в Калмыкии, даже в Ростове сменилось по два-три человека.

Но я понимал, что ничто не вечно. Первым, кто подал сигнал, что пора уходить