Всеволод СОЛОВЬЕВ. «Старый Гуд». Осетинская легенда

В 1883 году самый популярный в Императорской России журнал «Нива» опубликовал осетинскую легенду «Старый Гуд».

Всеволод СОЛОВЬЕВ

СТАРЫЙ ГУД

В глубоком ущелье, на берегу быстрой Арагвы, расположен осетинский аул. Со всех сторон скрывают его громадные горы, которые, кажется, вот-вот сойдутся и поглотят, раздавят бедные сакли. А между тем проходят века – горы остаются неподвижными, и только временами, в далекой вышине их, слышатся из аула глухие раскаты. То старый Гуд на своей недостижимой вершине забавляется – сталкивает огромные глыбы снега в пропасть.

Иной раз, как уж чересчур разыграется он, случится, что швырнет снеговой глыбой и до самого аула, прихлопнет снегом две-три сакли. В таком случае приходится-таки поработать осетинам, чтобы разрыть навалившуюся громаду, высвободить попавшихся соседей, не дать им умереть с голоду под снегом.

Но все же такие шутки Гуд позволяет себе теперь очень редко – осетины знают хорошо его нрав и стараются ничем не раздражать его, стараются не обращать на себя его внимания.

В длинные зимние вечера, когда заметены снегом все тропинки, когда не видно ни зги и нельзя носу высунуть из сакли, старики любят рассказывать в назидание младшим о проделках старого Гуда, о приключениях, бывших с теми смельчаками, которые решались потревожить могучего духа на его снежной вершине.

Нельзя человеку безнаказанно увидеть горного великана – хоть и не зол он, да не подпускает к себе – собьет с дороги, заведет в пропасть, закидает снегом, погубит дерзкого человека.

Не многие из тех, кто ходил к нему в гости, вернулись в аул подобру-поздорову. Почти все погибли, и только горные орлы да сам старый Гуд знают, на дне каких стремнин и пропастей белеют их кости.

Те же, кто вернулся, добрались до дому измученные и полуживые – водил их, водил могучий дух, показал им все ужасы своего мрачного царства, а жилища его околдованного и самого его все же никому не привелось увидеть.

Впрочем, нет – видел его Кортуро, да что в том толку! – как вернулся в аул, мычит только, языка лишился, лишился и рассудка, и бродит с тех пор, на человека не похожий. Если не накормят добрые люди, так и с голоду умрет Кортуро – сам не догадается, что есть надо. А как взглянет на Гуд-гору – задрожит весь, замычит, загугукает, пена у рта, глаза страшные такие станут – и бежать пустится, сам не зная куда, только и остановится, когда наткнется на саклю, либо на дерево.

Но как ни велико могущество старого Гуда, а и он, среди чудес своего горного царства, видно, не избавлен от горя и бед, как и всякий бедный человек.

Случилось и с ним раз большое лихо, о котором старики-осетины особенно любят рассказывать жадно и внимательно слушающей их молодежи.

—–

Дело это, видите, было давно, очень давно. Жила в ауле, в самой крайней сакле, самая что ни на есть бедная семья – муж да жена. Люди еще молодые, работящие; но как ни работали они, а все же едва зарабатывали себе хлеб насущный. Не было у них радостей, да вот, видно Бог сжалился над ними и за все их бедствия послал им утешение – родилась у них дочка. Назвали ее Ниной, и такой красавицы ни до того, ни после того не было во всей Осетии. Вырастала она веселенькая, здоровенькая, с каждым днем хорошела. Всякий, кто взглянет на нее, – и уже не может оторваться.

Выбежит, бывало, маленькая Нина на дорогу – путник встретится из дальней стороны, горец, либо курьер какой, остановится, глядит на нее, любуется, будто заколдованный, даже слезы на глазах покажутся. Самому суровому человеку, самому жестокосердному, при взгляде на чудную небесную красоту эту, сделается и сладко так и горестно. Сердце в груди невольно забьется и вспомнится самая сладкая минута в жизни. Ведь, у каждого человека, кто бы он ни был и каков бы ни был, была в жизни хоть одна такая минута.

«Да благословит тебя Бог, дитя чудное!» – шепнет путник и сунет Нине в руки какой-нибудь подарок.

А Нина глядит, улыбается, ласково кивает головой, от подарка не отказывается, а бежит с ним к отцу с матерью.

И мало-помалу, с помощью красоты Нины, в бедной сакле появляется и то, и другое, и третье – появляется достаток. Вот отец ее купил себе даже и десяток баранов.

—–

А время идет, и Нина все хорошеет. Крепнут ее ножки быстрые, и весенней порою, когда снега сбегут с гор быстрыми, шумными ручьями и между скал зазеленеют пастбища, она гонит отцовских баранов в горы. Она, как маленькая серна, карабкается по камням и часто забирается на крутизну страшную.

Но не трусит маленькая красавица. Ей привольно и весело. Чудные глазки ее широко раскрываются от восхищения, озирают окружающую могучую природу. Детская грудь глубоко дышит горным воздухом. И вот она своим тоненьким звонким голоском выводит первые нотки осетинской песни…

И расслышал раз эти серебристые нотки старый Гуд со своей далекой вершины. Прислушался он. Что это такое? Источник ли новый чистой целительной воды прорвался из каменных недр, там далеко, внизу, и звенит, переливаясь с камня на камень?

Нет, то не вода звенит!

Соловей ли то, изнывая от весеннего счастья и муки, зовет свою подругу? Нет, то не соловей! То будто человеческий голос.

«Да разве люди умеют так петь?» – подумал старый Гуд.

Отмахнув от себя облака, наклонил он свою седую голову, заглянул зорким глазом туда, вниз, в далекие пределы своего царства, откуда неслись странные звуки. И разглядел он на уступе скалы маленькую Нину.

Оперся он могучими локтями о каменные громады, да так и остался – долго глядел не отрываясь. И вдруг тихие слезы потекли по щекам его, потекли по извивам длинной седой бороды и, скатываясь на камни, заструились ручьями до самого подножья гор.

И говорили люди:

«То жаркие весенние лучи солнца растопили лед на самой вершине!»

Но лучи солнца – была красота Нины, а горный лед – сердце старого Гуда, впервые согретое никогда еще не изведанным им чувством.

—–

С этой минуты полюбил могучий Гуд маленькую Нину, да так полюбил, что только об ней и думал, только об ней и заботился. Следить за нею с утра до ночи, ни на шаг не покидать ее – сделалось теперь его обыкновенным занятием. И занятие это так разнообразило его жизнь, доставляло ему столько новых радостей…

Выйдет ли Нина в горы и пожелает пробраться на самую вершину, куда ведет едва заметная, опасная тропинка, вмиг тропинка эта выравнивается под ее ногами и идет она словно по гладкому полу.

Вот отвесная скала заграждает ей дорогу; но миг – и камни сами собой складываются в удобную лестницу. И по лестнице этой легко и свободно, будто поддерживаемая кем-то, взбирается она на скалу, откуда перед нею расстилаются самые прелестные виды.

Побежит она по цветущей лужайке, – будто несет ее кто-то, едва касаются мягкой травы ее маленькие ножки. А если разбежавшись увидит она в двух шагах от себя глубокую зияющую пропасть и почувствует, что нет уже сил остановиться, и готова крикнуть от ужаса – миг – и пропасть осталась за нею. А как она ее перелетела, кто перенес ее – она того не знает, и только весело ей и привольно. Окрестные скалы повторяют ее беззаботный детский смех, ее звонкие песни.

И радуется, глядя на нее, и любуется ею старый Гуд, и нашептывает ей на ушко нежные речи. Но она их не слышит. Ей чудится только, что это легкий горный ветерок шелестит вокруг нее и перебирает пряди шелковистых черных волос, вьющихся локонами вокруг ее грациозной головки.

Выйдет ли Нина со своими маленькими подругами собирать цветы и травы, – Гуд уже здесь. Незримой рукою нарвет самых роскошных, самых душистых цветов, подберет их в разнообразные красивые букеты и уложит их под камнями. Подойдет Нина – и рассыпаются перед нею камни, и душистые цветы сами даются ей в руки.

Маленькое стадо баранов, принадлежавших отцу ее, было избавлено от всяких случайностей и могло пастись где угодно и без всякого надзора. Ни один баран ни разу не упал в кручу, ни один волк ни разу не смел подобраться к этому стаду, оберегаемому самим Гудом.

Не только днем, но даже ночью не решался покинуть свою любимицу старый Гуд. Заснет маленькая Нина, набегавшись вдоволь и надышавшись горным воздухом, заснет, а могучий дух, склонившись к ее изголовью, нашептывает ей чудные сказки, навевает ей сладкие грёзы. И снится ей все такое, чего она и понять не в силах. Снятся ей чудеса подземного царства. Блестят перед нею груды самоцветных камней, текут золотые и серебряные реки; шумят и звенят источники… И вдруг все стихает и слышится только какой-то ласкающий голос, и видится только, среди набегающего тумана, чей-то взгляд – нежный и ласковый – на нее глядящий. Будто зовет что-то и манит, будто что-то сулит неведомое блаженство…

И сладко спит Нина под эти грезы. А проснется, цветущая, веселая, выбежит из сакли – и весь мир Божий, и ясное небо, и горячее солнце, и громадные горы будто шлют ей свой привет, будто звучат ей: «Здравствуй, красавица Нина!»

И среди этого привета опять слышится не то тихий шелест ветерка, не-то чей-то нежный и уже знакомый голос:

«Нина, я люблю тебя!»

—–

Проходили годы. Нина из прелестного ребенка превратилась в роскошную девушку, да такую, что подобной красавицы нельзя было сыскать не только что в Осетии, но и во всем мире. Ни при одном дворе царском, ни в одном гареме не бывало такой красавицы. Ни один владыка земной такой и во сне не видывал.

Страсть Гуда усиливалась с каждым днем, с каждой минутой. Он не знал, что и выдумать для того, что позабавить Нину, для того, чтобы лучше выказать ей любовь свою. По-прежнему усыпал он ей путь цветами, по прежнему переносил ее на незримых крылах через кручи и пропасти. Но Нина мало обращала на все это внимания – она с детства привыкла ко всем этим чудесам, и они казались ей естественными.

Она по-прежнему проводила целые дни в горах, распевала свои песни, но прежнего детского веселья в ней уже не было. Временами на нее нападала не то тоска, не то скука.

Взобравшись на вершину, откуда ей открывалось великолепное зрелище, где старый Гуд расстилал перед нею сотканное из облаков причудливое марево – Нина равнодушно оглядывала все эти чудеса Божьего мира, не чувствуя, как в ее глубоко дышащую грудь вливается струя живительного горного воздуха. Из ее черных, задумчивых глаз одна за другою капали слезы. Она тихо вздыхала и невольно хваталась рукою за сердце, которое вдруг отчего-то начинало так шибко, шибко биться.

Гуд в изумлении глядел не нее и никак не мог понять – что это значит, и с тоскою шептал ей:

«О чем ты, моя красавица? Чего тебе надо? Гляди, как хорошо вокруг тебя!.. И все, что здесь есть – все эти горы, снега, источники, эти цветы и травы, эти облака – все это мое… И все это я дарю тебе! Ты – царица моего царства!»

«Гляди туда, вверх, там, где переливаются на солнце всеми цветами радуги вечные льды, там – за этими льдами – стоит мой замок! Он весь из чистого горного хрусталя, он покрыт волшебной резьбою из серебра и золота… Много у меня собрано там драгоценных камней – пойдем туда, пойдем в мой хрустальный замок!..

Но голос старого Гуда не достигал до сердца печальной красавицы.

Она равнодушно глядела туда, где за вечными льдами, как легкая, прозрачная дымка на синеве небесной, рисовались очертания хрустального замка. Она глядела – и не влекло ее туда. Ее влекло вниз, в родной аул.

И неслась она, не разбирая дороги, перепрыгивая с камня на камень с такой быстротою, что старый Гуд едва поспевал за нею, чтобы вовремя поддержать ее.

—–

Но вот она останавливается на лужайке, окруженной вековыми соснами. Она прислушивается, затаив дыхание…

Чу! Звуки песни!.. Сильный мужской голос все ближе и ближе. Из-за деревьев показывается статная фигура молодого пастуха Сасико.

Яркая краска вспыхивает на щеках девушки. Сердце ее бьется шибче и шибче.

Пастух подходит к ней, заводит с нею речи, называет ее самими нежными именами… И она не бежит от него. Она будто очарована, будто прикована к месту.

Она слушает. Блаженная улыбка разливается по прелестному лицу ее. Она склоняет на его широкую грудь синю голову…

Миг – и горячий, молодой поцелуй оглашает лужайку. Они в объятиях друг друга…

Что это? Внезапный вихрь налетел и шумят, качаясь, старые сосны. Вихрь крутится по всей лужайке, налетает на Сасико, сбивает с него шапку. Вихрь свистит в уши Нины:

«Несчастная, что ты делаешь! Опомнись! Беги скорее прочь от него, от этого ничтожного человека!.. Не для него создана ты – я люблю тебя, я – могучий Гуд, властелин этого царства!..»

Но не слушает Нина. Еще крепче прижимается она к своему милому и, не обращая внимания на вихрь, они скрываются в лесной чаще.

О, какое бешенство, какие муки ревности поднимаются в сердце старого Гуда! Если бы только он мог, он с радостью превратился бы в бедного осетина, он отбил бы Нину у этого ненавистного Сасико!

Но горный дух не может стать человеком. Он невидим для красавицы Нины, а если бы вздумал показаться ей в своем настоящем образе, то она, пожалуй, и не вынесла бы его вида.

И в бессильном бешенстве старый Гуд мчится в свои далекие снежные пределы, и на пути сталкивает в пропасть груды камней, разметывает снега, поднимает бурю, собирает грозовые тучи, кидает молнии. Гул идет по горам, трепещут внизу люди и спешат скорее в сакли.

«Старый Гуд разыгрался!» – говорят они.

Но плохая теперь игра для старого Гуда!

—–

С этого времени Гуд всячески стал преследовать Сасико и решил во чтобы то ни стало воспрепятствовать браку его с Ниной. Когда молодой горец гонялся с винтовкой за газелью – он заводил его в самые страшные трущобы, застилал пропасти туманом, а то вдруг, возьмет да и осыплет его всего метелью.

Но Сасико не унывал. Он был молод, красив и на весь аул славился своей ловкостью и силой. Он лучше всех своих товарищей умел стрелять из винтовки и превосходно танцевал не только осетинский танец, но даже и лезгинку, так что приводил в восторг и молодежь и стариков.

Сакля его отца была рядом с саклей родителей Нины, и таким образом каждый день представлялось немало случаев влюбленным видеться, не прибегая даже для этого ни к каким особенным хитростям.

Нина не могла наглядеться на своего милого. Она шептала ему нежные признания и клятвы – и, наслушавшись этих сладких речей, нацеловавшись и намиловавшись вдоволь со своей красавицей, он, перекинув через плечо винтовку, пускался в горы. Он сиял счастьем, почти захлебывался от избытка здоровья, молодости и сил, которые кипели в нем. Ему казалось, что  несмотря на то, что он только бедный горец и ничего больше, он счастливее всех на свете и весь свет принадлежит ему.

О старом Гуде он не очень-то заботился. Проделает с ним ревнивый дух какую-нибудь штуку – он только выбранит его хорошенько, да и то не от злости, а просто по привычке.

– Ишь, старый дурак! – крикнет он своим звучным голосом так, что эхо пойдет по горам. – Опять чуть было не спихнул в пропасть! Видно делать тебе нечего… Да вот жаль – не боюсь я тебя, не на таковского напал!..

И осторожно перебираясь над самой крутизной по камням, которые так вот и сыпятся под ногами, цепляясь за ветки молодого кустарника, которые вот-вот не выдержат его тяжести, обломятся и увлекут его на дно стремнины, Сасико легко, проворно вскарабкивался на уступы скалы. Он выжидал, пока туман не прояснится, и снова пускался за притаившейся газелью. Он уже измучил ее своим преследованием и, несмотря ни на какие препятствия, выставляемые Гудом, настигал-таки ее. В горах раздавался выстрел – меткая пуля попадала прямо в цель. Сасико возвращался домой с добычей, помышляя о своей Нине, которая уже ждала его, считая минуты.

—–

В горах бушевали бури. Снег падал хлопьями и устилал и голые скалы, и цветущие пастбища. Пожелтевшие листья спадали с деревьев, кустарников. Наступала зима. Осетины запирались в своих саклях. Нина уже больше не выходила в горы, занесенные снегом. Гуду труднее было ее видеть.

Но зато Сасико видал ее часто, еще чаще прежнего, и любовь их не ослабевала, а напротив, росла с каждым часом. Уже весь аул знал про любовь эту, уже все говорили о скорой свадьбе красавицы Нины.

Старый Гуд выходил из себя: ему не удавалось погубить Сасико, ему не удавалось разлюбить неблагодарную Нину, хоть он теперь и желал бы этого.

«Не бывать ей его женою!» – решил он, и уже только издали наблюдал за ними, подкарауливая удобный случай.

Такой случай недолго заставил себя ждать.

Раз молодые люди остались вдвоем в сакле. Они крепко-накрепко заперли дверь и, уверенные, что никто не может помешать им, предались самой нежной беседе. Они решили теперь последние вопросы: как и когда быть их свадьбе. Их родители ничего не имели против их соединения; все складывалось самым благоприятным для них образом.

Сасико обещал Нине, что будет всю жизнь крепко любить ее, будет на нее работать и никогда не допустит, чтобы она в чем-нибудь терпела недостаток. Но Нина не думала совсем о недостатке.

Он с нею, он никогда ее не покинет – чего же больше?

Но все-же она заставляла его поклясться, что он никогда не возьмет себе другой жены, хотя бы достаток его через несколько лет и увеличился настолько, чтобы позволить ему такую роскошь.

Сасико взглянул на нее. Никогда она не была еще так хороша, как в это утро.

Он вспомнил всех молоденьких девушек аула, всех, которых когда-либо встречал, и решил, что все они, вместе взятые, не стоят ее мизинца. Поэтому он, не долго думая и от всего сердца, поклялся ей, что даже не взглянет никогда на другую женщину, будь она хоть княжеская дочь.

Нина крепко обняла его, спрятала на грудь его свою голову. Он покрывал поцелуями ее роскошные волосы, ее лоб, ее нежные щеки.

Они были уверены, что никто их не видит – и ошибаюсь.

Старый Гуд все видел и не мог больше вынести этого зрелища.

Не то стон, не то крик злобной радости вырвался из могучей груди его и раскатился по горам, так что закачались сосны и отряхнули снег со своих ветвей. Захватил старый Гуд огромную снежную глыбу и со всего размаха кинул ее на саклю, в которой миловались Нина и Сасико.

—–

Со всех сторон завалило снегом саклю. Выйти из нее не было никакой возможности, да и нужно было дня два, три работать, чтобы снаружи ее очистить и прорубить лазейку к двери.

Нина и Сасико услышали глухой удар и думали, что потолок рушится над ними. Но потолок не обрушился, только тьма кромешная настала – и поняли они, в чем дело.

– Мы завалены снегом! – прошептала девушка.

– Да, ну так что же? – весело ответил Сасико. – Тем лучше. Мы одни и много пройдет времени, пока отгребут снег и отворят двери. Мы одни!..

Он крепко прижал к себе невесту.

– Но я хочу тебя видеть, – шептал он: – я хочу любоваться на красоту твою! Да, и вот, смотри, у тебя холодеют руки…

Он развел огонь. И не один час просидели они перед этим огнем, отдаваясь своим мечтам и не замечая времени.

Но все же голод заставил их очнуться.

– Чего бы нам поесть? – вдруг проговорил Сасико.

– Постой, милый, я поищу чего-нибудь, может, что и найдется, – ответила, вставая Нина.

Она нашла две лепешки и небольшой кусок сыру.

Утолили влюбленные голод и снова предались своим мечтам и разговорам, и снова не замечали времени.

Но оно шло. Прошли сутки, начались другие. Голод томил и Сасико и Нину, а есть уже было нечего – от двух лепешек и сыру не осталось и крошки. Сначала они энергично боролись с голодом, но он начинал побеждать их. Они успокаивали друг друга, повторяя:

«Вот, вот сейчас отроют нас».

Часы шли. И хотя им казалось, что они слышат недалеко голоса, но снежная глыба была по-прежнему плотно прижата к двери и маленьким окнам. Теперь они уже не говорили о взаимной любви, они уже не ласкали друг друга, они даже не замечали друг друга, а сидели по разным углам сакли и только жадно прислушивались, только ждали с сердечным замиранием.

А голод мучил все больше и больше. И Сасико и Нина чувствовали страшную слабость, которая усиливалась с каждой минутой. Нина не выдержала и стала горько плакать.

Прошли еще сутки, наступил четвертый день заключения их под снегом. Вопли отчаяния раздавались в сакле. Нина, совершенно обессиленная, лежала на войлочном ковре, стонала и ломала себе руки. Сасико как зверь метался из угла в угол. Ему удалось поддержать огонь; но, несмотря на самые тщательные поиски, в сакле не нашлось ничего съедобного. Голод рвал его внутренности. Глаза его впали, окружились синевою и как-то неестественно и злобно горели.

– Умираю! – стонала Нина, глядя на Сасико умоляющим, безнадежным взглядом.

Но ни любви, ни жалости не возбудил в нем этот слабый голос красавицы.

Он остановился перед нею, глаза его страшно блеснули, устремившись на круглое нежное плечо ее, выглядывавшее из-за распустившегося ворота сорочки, которую она в отчаянии на себе разрывала. Вдруг он склонился над нею, крепко охватил ее стан, прильнул к этому плечу и… изо всех сил вцепился в него зубами.

Нина отчаянно вскрикнула и почти лишилась чувств. Но в эту самую минуту голоса послышались у двери. Дверь распахнулась и в нее влился поток света, поток свежего зимнего воздуха.

С трудом оторвали Сасико от Нины. Накормили несчастных. Они пришли в себя. Нине перевязали плечо; стали их расспрашивать, но они долгое время не могли ничего отвечать. Только по временам они взглядывали друг на друга и тотчас же отводили глаза в сторону.

Любовь, которой казалось и конца не будет, страсть, которою они жили и дышали, – исчезли навсегда. Теперь они чувствовали друг к другу только отвращение, только ненависть…

А там, в горной вышине, раздавался неудержимый, бешеный хохот старого Гуда. И от этого хохота груды камней отрывались от горы и скатывались в долину…

—–

«Вот как смеется наш могучий Гуд!» – прибавляет обыкновенно старый осетин, рассказывая эту легенду.

«А что же сталось с Ниной?» – спрашивают внимательные слушатели.

«С Ниной?»

Он опускает глаза, лицо его выражает некоторое недоумение.

«А кто ее знает! Я и сам про нее допытывался у покойного деда, да тот так ничего верного и не сказал мне. Но бабка уверяла, что красавица Нина весною, когда снега сошли и лужайки покрылись зеленью, – отправилась в горы, да больше и не возвращалась. Видно, Гуд-таки добился своего – заманил ее на самую вершину. А что сталось с нею в его хрустальном замке, о том кто же расскажет? Рассказал бы орел, если бы говорить умелъ – да и орел, пожалуй, не долетал никогда до жилища старого Гуда»…

Журнал «Нива», № 1, 1883 г.