Северная Осетия, «одна из беднейших теперь и одна из богатейших в будущем»…

Такой смелый прогноз дал на весь Советский Союз известный русский поэт Сергей ГОРОДЕЦКИЙ (1884-1967) 100 лет назад, 28 июля 1926 года.

Именно в этот день в «Известиях» начал печататься его очерк «Сагат-Ир», в котором он рассказал о тогдашней Северной Осетии, проехав на коне через Кобанское ущелье к Даргавсу, Какадуру и Джимаре. Потрясающий по образности и познавательности рассказ! Ведь это были и ярко запечатленные репортажные зарисовки, и погружение в историю.

«Язык и камни ведут исследователя в головокружительное прошлое осетин, богатейшего по культуре племени, спасавшего в диких Куртатинском, Тагаурском, Гизельдонском, Даргавском и других ущельях свою самостоятельность», – писал вдохновленный путешествием поэт.

Тем более, что его сопровождал молодой осетинский публицист и писатель Дзахо ГАТУЕВ, который на долгом пути наверняка рассказал своему спутнику немало интересного…

На основе этой же поездки Городецкий опубликовал очерк «В горах Осетии» в еженедельном журнале «Красная нива», одну из размещенных в котором фотографий мы воспроизводим.

САГАТ-ИР

(Северная Осетия)

В АУЛЕ КОБАН

В этом месяце исполнилось два года существования Северо-Осетинской автономной области, образованной июльским декретом 1924 года. Это – одна из беднейших теперь и одна из богатейших в будущем областей. До сих пор ее знали и любили только филологи и археологи. Много исторических загадок таит она в своих горах и еще больше руд и металлов.

Язык и камни ведут исследователя в головокружительное прошлое осетин, богатейшего по культуре племени, спасавшего в диких Куртатинском, Тагаурском, Гизельдонском, Даргавском и других ущельях свою самостоятельность, племени, давно обнищавшего, но теперь, в составе нашего Союза, пробуждающегося опять к жизни.

Понятно волнение, с каким вступаешь в эту страну «Сагат-Ир» или официально СОАО.

Данные о ней скудны. Полтораста тысяч населения. В горах 6 человек на квадратную версту: это значит, можно целый день ехать по дикому ущелью и встретить в лучшем случае 2-3 арбы. 60 проц. площади – в недрах Кавказских гор, вплоть до ледников Джимарая, из которых треть неудобных даже для скотоводства земель.

Грамотных в горах около 9 проц., на плоскости до 20 проц. Но советские культурники не опускают рук. На прошлогоднем съезде ликбеза во Владикавказе осетины были представлены энергичными работниками. У осетин есть уже газета «Растдзинад», хотя азбука только теперь устанавливается. Язык по звуковому составу трудный. Когда-то была грузинская азбука, потом русская, теперь вводится латинская. Есть письменная литература. Творчество Коста Хетагурова и безвременно погибшего Бритаева – прочный залог дальнейшего развития осетинской литературы.

Однако вся культработа будет стоять на песке, пока край не подымется экономически и бюджет его не перестанет быть дефицитным. Проблески экономического пробуждения уже налицо. Богатство Ира – его горы и руды. На Гизельдоне предполагается электростанция. За Даргавсом ищут мышьяк, в Садоне уже давно добывают серебро и свинец. Подымет экономику и окончательное административное устройство края.

За отсутствием хороших дорог и мостов проехать в Осетию можно только на арбе или верхом. Один из ярких представителей советской осетинской интеллигенции, тов. Дзахо, был моим спутником на Кобан и Даргавс.

Мы выехали рано из Владикавказа по шоссе мимо лесистых гор. Вскоре перед нами раскинулся широкий и мелкий речной поток Гизельдона, и прямо по руслу мы стали забираться в ущелье. Медленно и лениво обнимало нас ветвистыми лапами ущелье. Потом горы стали чернеть, суживаться и теснить реку, вода стала глубже, начались бесконечные переходы с берега на берег в поисках «дороги». Ущелье шло вверх, и с каждым шагом свежей становился воздух.

Уже в глубоких сумерках достигли мы известковых копей, за весь путь встретив две-три арбы. До аула Кобан, куда мы держали путь, было еще далеко, но рабочие не посоветовали нам ночевать на этом берегу, и мы опять потянулись вверх по камням и щебню.

Аул КОБАН. Журнал «Красная нива», №39 1926 г.

Здесь Гизельдон уже показывает силу настоящей горной реки. С ревом и грохотом врывается в нее приток, и на самом стыке рек построено нечто, доходящее до середины русла и подымающееся из воды, как гора. Это – мост. Лошади наши, сбиваемые с ног волнами, с трудом взобрались на него.

На том берегу мы почувствовали себя почти у цели. Влажная, насыщенная запахами цветов ночь дышала нам в лицо. Глаз с трудом различал белую полоску тропинки, ночные серые горы одна за другой медленно проползали мимо нас, и, наконец, где-то вверху едва заметно промелькнули первые огни аула Кобан. Много раз они опять исчезали и снова появлялись внезапно, пока лай собак не дал нам знать, что мы в ауле.

Прямо из горы вырос всадник и долго здоровался с моим товарищем по-осетински. Мы проехали еще несколько сажен вперед и остановились. С горы, из темноты, шел человек с высокой палкой, в белом архалуке и белой войлочной шляпе. Мы сошли с коней и торжественно приветствовали друг друга.

По узенькой тропинке он пошел вперед, мы за ним. Поворот – и мы у дома. Верхний этаж жилой, внизу кухня. Поднимаясь на балкон, я сделал непростительную ошибку – забыл передать винтовку хозяину. Он ласково, но убедительно задержался на последней ступени, пока я не догадался снять и вручить ему оружие. Он тут же вынул патроны и передал их мне, а винтовку внес в комнату.

Маленькая керосиновая лампа осветила наш ночлег. Две тахты с горами подушек у стен, стол, два стула. Белые стены, и на них старинные фотографии и олеографии. Умывшись ледяной водой, мы сели за стол. Дочь хозяина бесшумно принесла несколько тарелок, две рюмки, хозяин Батырбек наполнил старинный граненый графинчик густой, цвета меда, аракой, и на столе появились фыджины. Это замечательнейший тип пирогов с дыркой в верхней корке, из которой, как из маленького вулкана, несутся пары бараньего бульона и лука.

За столом оказался еще гость – красивый, круглый осетин, прославившийся искусством произносить тосты.

«Священнодействие» началось. Батырбек хорошо говорит по-русски, и первый тост был его. В нас, приезжих, по его мнению, оказалось столько достоинств, что нам стыдно было смотреть в глаза друг другу. Тосты длинные и слушаются стоя и следуют один за другим. Мой товарищ отвечал красиво и ритмично. Еще изумительней говорил знаменитый «тостовик». Это была нарастающая к концу буря гортанных, кипящих слов, которую можно было слушать, как музыку.

Потом начались сказки.

Забежал тур в аул. Напали на тура, убили его, устроили пир. Во главе пира старик. Увидел он турье мясо и заплакал горькими слезами. Стал упрекать молодежь: Зачем вы убили тура? Он прибежал в аул, значит, он спасался от погони, искал гостеприимства, а вы его убили.

Так глубоко живет в сознании горцев закон гостеприимства.

…Высоко стояла луна. Дивный пейзаж открылся с балкона. На пологих буграх лежит аул Кобан, вернее, три аула – верхний, средний и нижний. С трех сторон громоздятся дикие горы, полные зверья и птиц. Под крутым углом поворачивает Гизельдон, вырываясь из ущелья, и серебряные волны его ждут электростанции, и ее скоро построят.

Утренний вид был еще лучше лунного. Белые дома разбросаны в зелени. Сапетки и плетни, каменные ограды и стены сливают людское жилье с природой. Крохотные мельнички замечтались у журчащей воды. И первозданной тишиной дышат блестящие от росы горы.

Мы пошли по аулу. Только утром я разглядел Батырбека как следует. У него умное, тонкое лицо. Он – один из старших в ауле и в то же время корреспондент владикавказских газет и сотрудник музея. Речь, походка, жесты – древнего жреца, порывы и желания – селькора.

– Вот наш исполком, – показывает он, и тонкая улыбка играет под усами. – Исполком помещается в бывшей часовне.

– Вот наши комсомольцы, – и навстречу идут юноши дикой силы, с сердцем пастуха и волей комсомола.

Аул Кобан, имя которого, наверно, впервые сейчас называется в столичной прессе, давно уже известен в Европе. Лет пятьдесят назад сюда приезжал знаменитый Рудольф Вирхов. И оставил дурную славу. Было зачем приезжать. В Кобане прямо на улицах видны дольмены, а на краю аула есть пещерное погребение, в котором до сих пор лежат кости. Из-за этих-то костей и приезжал Вирхов. Он увез отсюда в берлинский музей черепа с медной заливкой – остаток древнейших верований в то, что голову нужно починить, прежде чем хоронить, – ведь не может же на том свете воин жить с пробитой головой?

Это погребение находится под стариннейшим кремлем Кобана, сложенном из неотесанного камня, и тут же рядом видна старая сторожевая башня, защищающая вход в ущелье…

…Отдохнувшие лошади весело вонзились в прохладное ущелье изумительной красоты и свежести, мимо сторожевой башни наверх к Джимараю.

Сергей ГОРОДЕЦКИЙ