Краешек Южной Осетии глазами приятеля Есенина

100 лет назад, в ноябре 1926 года, в издававшейся в Тифлисе газете «Заря Востока» был опубликован репортаж «Юго-Осетия». Его написал художник-график и журналист Илья РЫЖЕНКО (1887-1952), ученик передвижника В.Е. Маковского и приятель Сергея Есенина.

Илья Герасимович,  будучи собственным корреспондентом «Зари Востока», свои публикации часто сопровождал рисунками. Три таких наброска он поместил и при написании путешествия в Кударское ущелье.

ЮГО-ОСЕТИЯ

ИР – ХАРДИ-САР

Ир – граница.

Ночь сырая, холодная. В долине саваном туманы легли. На черных склонах крохотные точки огней дрожат от стужи. Оттуда несутся, как стон, протяжные крики. Крестьяне посевы от зверя стерегут. Иначе – пожрут медведи недозревшую кукурузу.

Медленно идет ночь, нудно; и я рад, что горький дым сквозь щели пола лезет в нос, горло, глаза. Хозяйка внизу очаг раздула; значит – утро скоро.

Дождавшись рассвета, торопливо набрасываю сбрую и шагаю прочь от гостеприимного двора.

Восток перламутром блестит.

Мужики, бабы, ребятишки школьного возраста, посиневшие, продрогшие, в отсыревших овчинных лохмотьях по невидимым тропам пробираются сквозь заросли кукурузы. Это – ночные караульщики торопятся к теплым очагам. Вот, вероятно, вдова с суровым лицом. Словно волчица. За ней два детеныша.

Все выше и круче тропа. Утро ясное, свежее. Виноградники, кукурузу давно сменили пшеница и ячмень.

Вдруг белая тучка, что плыла рядом и копировала мой сгорбленный профиль, сорвалась и быстро полетела над пестрым ковром осенних лесов. Поползли рыхлые туманы. Мокрые ветви убрались в холодный стеклярус.

Встречных много, – всадники, пешие. Ведут лошадей, навьюченных крестьянской продукцией: кожи, сыр, картофель, яйца. В Они, на ярмарку, продать, чтобы купить кувшин, ведра, гвоздей – мало ли что! Легко это возить без дорог за 30-40 верст, рискуя на каждом шагу скользнуть в пропасть?

Крестьяне посевы от зверя стерегут

Ну, что же, хочешь – плачь, а ехать надо. Раньше на всю Осетию два торговца было, а теперь, каждому «асатын» базар надо. Ну, ладно. Из Цхинвали дорога идет, «наш асатын работает. Ого!».

Одежда драная, а шляпы, как цветы белой лилии. Лица живые, общительные, и каждый непременно повторяет:

– Здрасты, товарищ!

Крестьяне посевы от зверя стерегут.

– Куда идёшь?

– Откуда идёшь?

– Зачем идёшь?

– Какой новости?

– Где хорошая земля есть?

Первым отвечал обстоятельно и сам обкладывал их должными вопросами. Потом сообразил, что так я не доберусь до села несколько дней и придется мокрому ночевать в лесу. Поэтому как только десятый-пятнадцатый заводил: «Здравствуй, товарищ…», я, не останавливаясь, залпом отстреливался: «Из Они в Цон, пишу в газету о том, как живете, новостей нет, где хорошая земля – не знаю».

Встречный таращил на меня глаза, крутил головой и шел дальше, часто оглядываясь на чудака.

***

К ночи добрал до маленького поселка Харди-Сар, в верховьях глубокой долины. Здесь когда-то проходила граница между Кутаисской и Тифлисской губерниями. Сакли деревянные, почерневшие, покосившиеся, с прогнившей дранью на крышах. Жилье тонуло в грязи и навозной жиже. На перилах навесов навалено постельное барахло, густо населенное, как потом узнал, вшами.

Сакли с прогнившей дранью...

Моя фигура для поселка – событие. Женщины и дети из-под навесов, мужчины вокруг меня глазели с любопытством.

Привели умеющего говорить по-русски. Этот, после обычных вопросов: кто, куда, откуда, – пригласил в дом.

Пол земляной. Под очагом – конусом отверстие для дыма. Оно ж для света, так как окон нет. Полдюжины маленьких детей и две женщины. Одна по приказанию хозяина принесла личную лепешку и сыр.

– Покушаем немножко что-нибудь, – пригласил хозяин.

После закуски хозяин ушел, извинившись: «Надо работать немножко».

Женщина раздула очаг, подбросила дров. Я принялся сушить себя.

Дети от холода жались к огню, возились с кошкой. В одних рубашонках, от золы неизвестно какого цвета. Животики вспучены. Ручки, ножки тоненькие. В золотушных болячках.

Мне жаль ребятишек, я усердно помогаю им навьючить на кошку два чуста, груженых каменьями. Женщина улыбается. В темной, с хитрой резьбой, колыбели – грудное дитя. Эти колыбели – средневековое орудие пыток для детей. На годы ребенок, распряженный, тут прикручивается к ней ремнями. Любопытное приспособление для того, чтобы фабриковать рахитиков.

Из леса, где рубил дрова, возвращался брат хозяина. Скоро пришел и последний. Женщина помоложе вымыла им ноги. Ноги здесь тщательней и чаще моют, чем лица. Полотенец лет. Сохнут просто так.

В честь гостя курицу зарезали

Пока варилась курица, зарезанная в честь гостя, мы мирно болтали у очага. Я узнал много интересных вещей.

Они – Хугаевы. Аким и Николай. В Часавале Хугаевых 85 домов, а Засеевых только 34. К соседу дочка от мужа сбежала. «Муж ево дурак есть». Пришел с родственниками вчера ночью и потребовал жену. Они держали совет и отказали. Открылась перестрелка. Родственники жены победили.

В Часавале был у них хороший дом – меньшевики сожгли; было много быков – меньшевики скушали. «Жордания ничего хорошего не наделал, не беспокойся».

Нужно в Нальчик ехать, там много земли и хорошая жизнь. А здесь – «какой наш живот, ништы эт живот. Черт его знает, эт живот! Отуда дует, отсюда дует, пасиротка наш чалавек сыдыт, глази слози тикот».

Заветная мечта каждого молодого осетина – построить дом с окнами и купить чугунную печку с плитой и духовкой за 100 рублей.

Курица варилась в молоке с картофелем. Кушали ее с ячменными лепешками, запеченными тут же в горячей золе. Получилось очень вкусно.

После ужина семья ушла спать под навес, оставив саклю для меня. А мне под непросохшей шпалерой предстояла бессонная ночь.

Сурова тут природа и жизнь человека бедна.

Илья РЫЖЕНКО