Укрощение строптивого

В этот день 85 лет назад во Владикавказе родился Анатолий ДЗАНТИЕВ (1941-2021), заслуженный деятель искусств Северной Осетии, известный искусствовед, писатель, драматург, сценарист и переводчик.

Он один из немногих, кто состоял одновременно в двух творческих организациях – в Союзе  художников и Союзе писателей и единственный в истории республики министр культуры, который работал на этом важном посту дважды. Причем, в первый раз вошел в этом качестве в правительство Северной Осетии еще во времена СССР, будучи беспартийным – случай в кадровой практике редчайший.

Все грани творческих свершений

В 2000 году в журнале «Дарьял» я с большим интересом прочитал «Номенклатурные этюды» писателя Сергея Марзоева. И когда Анатолий Александрович пребывал в ранге пенсионера, не раз уговаривал его засесть если не за мемуары, то за нечто подобное. Ведь ему было что вспомнить и рассказать.

Он отнекивался. А, возможно, чувствовал, что не может уже творить в полную силу при том, что писать в полруки, и, тем более, халтурить себе никогда не позволял.

Тогда с согласия экс-министра я записал некоторые его воспоминания на диктофон. Сегодня впервые публикуем два примечательных эпизода советского периода, когда несправедливость тогдашних чиновников порождала бунтарский протест. Именно таким неукротимым запечатлел Анатолия на полотне (на снимке) его брат Юрий.

Игорь ДЗАНТИЕВ

◙ ● ◙ ● ◙

Анатолий ДЗАНТИЕВ

ВЕРДИКТ ЧИНОВНИКА

В 1974 году во Владикавказе в новом выставочном зале на проспекте Коста должна была проводиться выставка художников Юга России. Тогда перед каждым таким ответственным мероприятием создавался выставком (выставочный комитет), который решал, какие из представленных работ достойны по своим художественным и идейным качествам, чтобы демонстрироваться перед зрителями – в то время охотно приходили посмотреть на творчество мастеров изобразительного искусства.

Мой отец, известный и старейший скульптор Осетии Александр Дзантиев, позвал меня, достал три свои совсем небольшие по размерам работы и попросил отнести их на суд членов выставкома, в который, как правило, входили обладатели высоких партийно-государственных или общественных должностей. И на этот раз из Москвы приехал представитель Союза художников РСФСР Михаил Смирнов, а главным от нашей республики был заместитель председателя Совета Министров СО АССР Солтан Ужегов, курировавший культуру и науку.

Надо сказать, что незадолго до этого у меня с Ужеговым создалась конфликтная ситуация. Вернее, он ее создал, вынудив на демарш. Меня вызвали в правительство к Ужегову на совещание. Когда я вошел к нему в кабинет, там за длинным столом, во главе которого, естественно, расположился хозяин, уже находились руководители министерства культуры и Союза художников республики. И вот я, тридцатилетний искусствовед, правда, с самым профессионально значимым дипломом – Ленинградской Академии художеств им. Репина, оказался в этой звездной (по должностям) компании, и, не увидев подходящего свободного места, уселся прямо рядом с Ужеговым.

– Ты кто? – после небольшой паузы, во время которой на меня уставились несколько пар удивленных глаз, задал он прямой, как стрела, вопрос.

– Как кто? – от неожиданности я ответил вопросом на вопрос.

– Ты кто, я тебя спрашиваю?

– Не понимаю, о чем вы говорите! – я почти взял себя в руки, лихорадочно соображая, в чем тут загвоздка.

Оказалось, что под пристальным зампредовским оком на совещании рассматривался вопрос участия республики в намеченной к выпуску книги об изобразительном искусстве народов Северного Кавказа. В правительство и в Союз художников Северной Осетии из Москвы пришло письмо, которым извещалось, что ответственным за выпуск этого капитального издания принято решение сделать меня.  А я, проработав чуть более года в республиканском художественном музее им. М.С. Туганова, недавно уволился оттуда и к моменту, когда возник столь необычный диалог, официально являлся неработающим.

Связав воедино все эти сведения, после очередного, ни на йоту не изменившегося вопроса я стал объяснять высокопоставленному деятелю правительства, что на постоянной основе сотрудничаю с телевидением и с газетами, где регулярно выходят мои передачи и публикации. Но это Ужегова не удовлетворило, и он настойчиво продолжать допытываться, что я из себя представляю. Тогда я решился на диковинный в правительственных стенах шаг.

– Я вас прошу со мной таким тоном не разговаривать, – твердо заявил я, и в кабинете установилась идеальная тишина.

– А я тебя спрашиваю, кто ты такой? – набрав после моей наглой выходки в легкие воздуха, выдохнул Ужегов.

– В таком случае, нам не о чем говорить!

Я встал, аккуратно придвинул массивный обкомовский стул к столь же массивному столу, обитому темно-зеленым сукном, и под прицелом всеобщих взглядов гордо покинул высокое собрание.

Не знаю, что там решили на том совещании, что там говорили мне в спину, но книга «Художники Северного Кавказа» вышла в 1975 году в Ленинграде. Однако последствия моей непокорности, вылившейся в высосанный из пальца конфликт, проявились уже скоро, до появления в свет этого капитального издания, в тот момент, когда я принес на региональную выставку работы моего отца.

Надо сказать, что Ужегов в то время был в очень хороших отношениях с моим старшим братом – художником Юрием Дзантиевым. Но и это не помогло.

«Какие разные братья, – говорил он в кругу творческой интеллигенции. – Старший – нормальный, а младший – строптивый».

Не вполне нормальный в понимании руководящей верхушки означало «не подчиняющийся беспрекословно», что в свою очередь квалифицировалось, как абсолютно неприемлемая крамола.

Выставком, заседание которого проходило в присутствии художников, практически единогласно высказался за то, чтобы включить работы отца в состав формирующейся экспозиции. Но тут слово взял Ужегов.

– А, по-моему, эти работы не стоит включать, – медленно, по-начальственному произнес он, показывая рукой в сторону скульптур.

– Почему!? Они ведь очень интересные! – невольно воскликнул кто-то из членов выставкома.

– Вот та, – вновь указал пальцем Ужегов, – там Коста на себя не похож.

После такого убийственного аргумента чиновника, который не являлся современником Коста Хетагурова и, уверен, даже не изучал его фотографий в разные периоды жизни и творчества, вопрос был решен. Странный вердикт так никто и не решился оспаривать, хотя все знали, что мой отец одним из первых среди осетинских художников – еще в 1944 (!) году – именно за скульптурные бюсты и памятники Коста (в парке культуры во Владикавказе, в Беслане и в Ардонском районе) был удостоен высокого звания заслуженного деятеля искусств Северо-Осетинской АССР.

Я забрал отцовские скульптуры и отнес их в мастерскую брата. Там они и простояли всю выставку. Отцу же, которому оставалось жить всего два года, ничего не сказал, чтобы понапрасну не расстраивать. Он так никогда и не узнал, что его работы впервые за долгие годы так и не были приняты для показа людям.

Некоторое время спустя, когда я уже был членом Союза художников СССР, автором ряда монографий и книг по изобразительному искусству, во Владикавказе проводилась отчетная конференция нашего творческого союза, на которой в числе других вопросов последним пунктом значилось: выборы делегатов на всероссийский съезд художников. Северной Осетии было предоставлено шесть мест. Как было принято в те годы, в обкоме заранее согласовали список тех, кто должен поехать в Москву.

Когда повестка дня конференции была почти исчерпана, перешли к последнему пункту. Уже тогда некоторые из художников захотели демократии. После того, как назначенный на роль спичрайтера зачитал с места список из шести фамилий, стали раздаваться новые предложения. И как ни уговаривал президиум собрания, что нам нужно шесть кандидатов, выдвинули намного больше. Тогда решили поступить совсем демократично: каждому делегату раздали листок, заверенный председателем мандатной комиссии, и он вправе был написать шесть фамилий, которые, по его мнению, должны представлять республику на съезде.

Когда подсчитали сданные листы голосования, то выяснилось, что на первом месте с результатом 98% оказался я. Но тут вмешался присутствовавший на конференции и аккуратно управлявший ею Георгий Ефимович Черчесов. Он взял листы голосования и стал раскладывать их в две стопки, после чего заявил: за Анатолия Дзантиева подано 49% голосов, а за А.А. Дзантиева – тоже 49%.

На мои возражения, что это я и есть, последовал уникальный по своей верткости аргумент: художники голосовали за двух Дзантиевых – за меня и моего отца, с которым у нас полностью совпадали инициалы. Никакие объяснения, что все это надумано, что мой отец уже в таком почтенном возрасте, что никуда не ездит и не собирается ехать, отметались на корню. Не помогло и обращение как к арбитру к секретарю Союза художников РСФСР Михаилу Смирнову, который приехал специально для участия в работе конференции.

– Ты знаешь, Анатолий, ну, что я могу сделать, если обком против, – напрямик сказал он.

Думая, что тем самым утешил, посланец Москвы еще больше огорчил меня. По прошествии времени в компаниях я при случае иногда вспоминал этот эпизод. Но не из-за досады. Искреннее восхищение у меня вызвала доведенная до блеска, до совершенства казуистика партийного чиновника, который должен был непременно выполнить установку обкома.

ТЕЛЕГРАММА

На съезд писателей республики, который проходил в 1977 году во Владикавказе, я возлагал большие надежды. Накануне вышел большой сборник прозы, где были опубликованы мои переводы на русский язык нескольких солидных произведений известных осетинских писателей. Да и мои собственные рассказы стали появляться в московских литературных и общественно-политических журналах.

Не то, чтобы я ждал откровений от съезда, но очень хотел поучаствовать в разговоре о писательском ремесле, об актуальных книгоиздательских проблемах, окунуться в саму атмосферу взыскательного творческого обсуждения, что, конечно же, послужило бы вдохновением для новых литературных поисков. На подходе к осетинскому театру, а съезд проходил именно там, я встретил Георгия Ефимовича Черчесова, заведующего отделом пропаганды и агитации обкома партии. Мы поздоровались.

– Ты знаешь, на съезд только членов Союза писателей будут пускать. Больше никого, – неожиданно сообщил он мне.

– Да вы что! – не поверил ему я и даже пошутил. – Это же не тайное мероприятие.

– Нет, я серьезно тебе, Анатолий, говорю. Решение обкома.

– Но мои документы о вступлении в союз в Москве находятся, вот-вот вопрос решится. Да и книжка…

– Только члены Союза писателей, – перебил меня он.

До начала работы съезда оставалось пять минут. И тут я увидел, что к зданию подъехал Юрий Ибрагимович Кониев, секретарь обкома партии по идеологии, своего рода «осетинский Суслов», если примерить на нашу республику одежды брежневского ЦК КПСС.

Кониев стал общаться с писателями, еще не вошедшими в театр, подошел ко мне и, что-то спрашивая, двинулся к входу. Я пошел рядом с ним, нарочито увлеченно о чем-то рассказывая – так, чтобы со стороны был виден наш заинтересованно-важный разговор, который нельзя прерывать. Надеясь миновать бдительный контроль вместе со столь значительным для всех лицом, я не учел, что у меня не хватало элементарной чиновничьей выучки. Только на мгновение замешкавшись, я вдруг с ужасом увидел, как Кониев оказался уже внутри здания, в то время как я оставался снаружи.

Что было делать!? Путь мне преградил неприступный дежурный с повязкой на рукаве. Я вновь обратился к Черчесову.

– Анатолий, я не могу изменять решения, которые принял обком партии, – сказал, как отрезал, он.

Злой, возмущенный дикой несправедливостью, я решительно направился пешком в сторону Главпочтамта. Душа требовала действовать громко, чтобы эхо от моего шага было услышано далеко. Пока я проходил маленький пешеходный мост у  музыкального театра, любимый многими владикавказцами, пока шел через парк, обдумывал, что, кому и как написать. Решил, что козырным аргументом будет тот, что писатель, которого называли в советские времена нервом и совестью общества, не может жить и творить в тайне от своего народа.

На Главпочтамте, который располагался тогда на улице Горького, я взял бланк телеграммы и вывел на нем: «ЦК КПСС, копия – «Литературная газета»…

Тогда мне жилось нелегко. Я зарабатывал только гонорарами, на которые прожить было можно, но сложно. Моих заработков хватило лишь на то, что с женой и нашей маленькой дочкой мы снимали комнату в подвальном помещении в общем дворе, правда, в центре Владикавказа. Принять решение об отправке телеграммы мне было нелегко потому, что тем самым я наносил существенный удар по семейному бюджету. Но я решил: не пожалею никаких денег из принципа.

Через несколько дней, когда инцидент, вызвавший в моей душе бурю эмоций, стал потихоньку уходить в дальние уголки памяти, вытесняемый повседневными делами и событиями, история получила неожиданное продолжение. Ранним вечером я выполз во двор и в дальнем углу в компании соседа и знакомых уселся играть в преферанс. Преферансные баталии отвлекали от неприятных проблем. Я был так увлечен игрой, что не сразу заметил, как рядом со мной оказалась супруга. Это означало, что произошло нечто чрезвычайное: она никогда бы не позволила без особой необходимости подойти к компании мужчин.

– К тебе пришли, – тихо сказала она на ухо. – Отложи игру.

– Кто? – спросил я. – Веди его сюда.

– Это журналистка приехала из Ростова. Специально к тебе.

Я извинился и пошел в подвал. Меня ожидала женщина, с первых слов и жестов которой было ясно, что она обладает по-настоящему деловой, цепкой хваткой.

– Анатолий Александрович, я возглавляю корпункт «Литературной газеты» на Северном Кавказе и приехала из Ростова по вашему сигналу разобраться в происшедшем.

– Спасибо, но я не рассчитывал, что вас настолько потревожит моя телеграмма, – скромно ответил ей я.

– Ваше дело – сообщить нам факт, наше – объективно понять ситуацию, – отчеканила она.

Я рассказал все, как было, показал свои публикации и недавно вышедшую книгу. Сообщил, что не только меня не пустили в качестве гостя на съезд, но и некоторых других активно пишущих товарищей. Гость из Ростова все тщательно записала. Поблагодарила и откланялась.

А еще через два или три дня, когда я был на телевидении, меня разыскала по телефону Ирина Гуржибекова, которая работала тогда инструктором в отделе пропаганды и агитации обкома партии.

– Анатолий, срочно приходи в обком. Тебя ждет Кониев, – взволнованно сообщила она.

– А что случилось?

– По-моему, это в связи с твоей телеграммой.

Когда я вошел в кабинет секретаря обкома партии, меня испытывали смешанные чувства. Честное слово, я не хотел такой шумихи, хотя и жаждал справедливости.

– Ну, что, писатель, пишешь? – начал, улыбаясь, Юрий Ибрагимович.

– Пишу, машинально ответил я.

– Ты, Анатолий, зря обиделся из-за съезда. Мы же специально ограничили круг участников только членами союза. Там острые вопросы должны были обсуждаться, не хотелось выносить их на суд публики.

Я не считал аргументы Кониева настолько убедительными, насколько уверенным был его тон, но не был настроен на дискуссионную волну.

– Юрий Ибрагимович, я просто хотел участвовать в обсуждении творческих вопросов…

– Вот и я о том же. На съезде не столько творческие вопросы, сколько склочные обсуждаются. Документы на вступление в Союз у тебя в Москве?

– Да.

– Вот станешь членом союза, увидишь, что там сплошное выяснение отношений. Ты же по Союзу художников это знаешь.

– Знаю, конечно.

– А у писателей не лучше. А, может, и хуже. Давай сделаем так: мы с тобой заключаем джентльменское соглашение. Ты успокаиваешься, а я тебя буду на все мероприятия писательские приглашать. Договорились?

Мое молчание Кониев принял за знак согласия, что, в сущности, так и было. А молчал я, потому что находился под большим впечатлением. Но не от нашего разговора и не от указания, полученного им из ЦК партии, а от невероятного для партийных стен словосочетания: «джентльменское соглашение».

Что это означало в устах партийного руководителя? И сейчас, спустя тридцать с лишним лет, я не могу дать точный ответ на этот вопрос.