Ольга РЕЗНИК

Его называют одним из самых многообещающих художников русского авангарда. И это, судя по всему, действительно, так. В противном случае на счету Ростана ТАВАСИЕВА, работающего в жанре концептуализма, не было бы около десятка персональных выставок, его инсталляции не выставлялись бы на крупнейших площадках современного искусства Москвы, Вены, Парижа, Дубаи, Мадрида.

Впрочем, география творческих вояжей Тавасиева весьма и весьма  впечатляет. А оттого еще удивительнее, что есть на карте мира одно исключительное место –  Осетия –  родина предков художника, где он в свои 35 лет побывал этой осенью впервые, став участником Международного художественного симпозиума «Аланика-2011», который проходит сейчас во Владикавказе.

Ростан Тавасиев родился и вырос в Москве. Он сын художника Ростана Тавасиева (сына назвали в честь отца) и внук знаменитого скульптора, народного художника Северной Осетии и Башкирии Сосланбека Тавасиева. В столице Ростан окончил Профессиональный лицей декоративно-прикладного искусства им. Карла Фаберже и Институт проблем современного искусства. Сейчас учится в Московском государственном художественно-промышленном университете им. Строганова.

Говоря о Тавасиеве, искусствоведы непременно подчеркивают его яркий индивидуальный почерк. Да и предметом творчества художника является нечто особенное, совсем нетипичное. Не удивляйтесь, но это мягкие игрушки. В них давно уже повзрослевший Ростан играет, как ребенок. Хотя, что есть, в сущности, наша жизнь? Игра. А мир детства – он по-прежнему остается самым светлым, радостным и чистым периодом жизни.

С Ростаном Тавасиевым мы встретились во Владикавказе в Северо-Кавказском центре современного искусства. Он вместе с другими художниками, участниками симпозиума «Аланика», полный впечатлений только-только вернулся из Куртатинского ущелья…

– Ростан, вы в Осетии  впервые?

– Да, первый раз.

– И какие впечатления?

– Прекрасные впечатления, их даже трудно передать словами. Мне нужно какое-то время, чтобы осознать то, что я пережил. Сейчас восторг, эйфория. Понимание придет чуть позже. Меня здесь потрясает все – люди, горы! Я будто смотрюсь в большое зеркало. В людях нахожу много близкого себе. Не хотелось бы говорить общими фразами, но… Происходит моя национальная самоидентификация. Глубокие чувства требуют осмысления.

Ростан ТАВАСИЕВ. Осьминожка.

– Признайтесь, наши красоты вас вдохновили?

– Конечно, вдохновили. И в творчестве, я думаю, это найдет отражение. Когда я что-то делаю, то отвечаю на проявления внешнего мира, на то, что со мной происходит. Пребывание здесь отразится, полагаю, во многих моих работах, но как именно, пока не знаю.

– Над чем вы здесь работаете?

– Вот три картины, которые я сделал – «Две коровы», «Осьминожка» и «Скромность».

– Смотрю на них и задаюсь вопросом: названия несут какую-то смысловую нагрузку?

– Нет, названия не играют никакой роли. Просто нужно дать название картине для ее идентификации. Сакрального смысла заголовки не раскрывают.

– А какой сакральный смысл вы вложили, скажем, в «Осьминожку»?

– А вы что видите в этой картине?

– Много оранжевого. У меня он ассоциируется с радостью, с солнцем, с детской открытостью.

– Для меня искусство, прежде всего, игра. Потому в моих работах присутствуют мягкие игрушки – играть лучше игрушками. На этом полотне как раз и запечатлен процесс игры. Оранжевый – это следы осьминожки. Я брал ее, окунал в краску и оставлял на холсте отпечатки, которые отличаются от следов зайца. Здесь запечатлено взаимодействие двух характеров, двух темпераментов, их взаимопроникновение.

Ростан ТАВАСИЕВ. Две коровы.

–  Понимаю: как в малом, так и в большом. К примеру, взаимопроникновение культур…

– Мне меньше всего хотелось бы брать на себя миссию вещать об устройстве этого мира, о том, как людям надо жить. Я не проповедник. Я не обладаю сакральными знаниями. Я играю, и стараюсь трансформировать мировую энергию, и передавать это состояние зрителям.

Думаю, сакральный смысл зрители сами увидят, если захотят. Причем, у каждого может быть свое видение.  Я же стараюсь донести свое восприятие искусства, снять пафос. Остается только чувствовать энергию творчества, осознавать, что происходить чудо.

– Скажите то обстоятельство, что ваш дед – знаменитый скульптор, как-то повлияло на ваш выбор профессии?

– Изнутри повлияло, не могло не повлиять. Хотя деда не стало в 1974-м, а я родился в 1976-м, но когда живешь в окружении прекрасных произведений искусства, это формирует человека. Я не застал деда, но видел его работы. С детства сталкивался с отношением к нему других людей. В полной мере ощущал его величие. Это оказывает даже большее воздействие, чем, если бы я знал его как человека. Дед для меня – легендарная личность.

Отец мой много о нем рассказывал. Он тоже был художником. Мама тоже окончила в свое время художественно-графическое отделение педагогического института. Но она полностью посвятила свою жизнь папе и нам. Сестра Марина, как и я, училась в Профессиональном лицее декоративно-прикладного искусства имени Карла Фаберже. Сейчас она работает в музее-заповеднике «Абрамцево». Занимается интерактивным обучением детей.

– Вы видели здесь, во Владикавказе, перед зданием Осетинского театра памятник Коста Хетагурову, автором которого является ваш дед?

– Да, видел. Замечательный памятник!

– А памятник Салавату Юлаеву, который стал символом столицы Башкирии, тоже видели?

– Видел. Тоже чудесный памятник. Эти две работы разные – и по характеру, и по темпераменту. И каждая передает внутреннее состояние. Салават Юлаев – этот порыв. Коста Хетагуров – мудрость и внутренняя сила.

– У вас есть желание снова приехать в Осетию?

– Есть и всегда было. Я приехал сюда сразу, как только получил приглашение. Когда я вернусь в Москву, то, должно быть, пойму, как сильно я скучаю. Мне будут сниться горы. Они здесь особенные. Я и раньше бывал в горах – в Индии, на Бали. И всегда боялся высоты. Но здесь, в Осетии, на родине предков, этот страх прошел.

Ольга РЕЗНИК

Антон МОРОЗОВ – актер академического Русского театра им. Е.Вахтангова во Владикавказе. Ему всего только 30. Но, удивительное дело: Антону Морозову уже удалось то, о чем только мечтают многие именитые артисты – сыграть на сцене роль излюбленного зрителями героя, воина и поэта Сирано де Бержерака, чей язык по своей остроте и разящей силе мог вполне соперничать с его шпагой.

Чтобы примерить на себя образ Сирано, признается Антон, он, собственно, и вернулся в родной Владикавказ, оставив сцену Центрального академического театра Российской армии (ЦАТРА), на которой блистал на протяжении шести сезонов.

Здесь, в старейшем на Северном Кавказе владикавказском Русском театре, где для Антона Морозова все родное (можно сказать, вырос за кулисами), он словно обрел второе дыхание.

– Антон, хоть и говорят, что театр начинается в вешалки, но, по-моему, он все же начинается с мечты. Артистами в детстве мечтают стать многие, однако в реальной жизни – это удел избранных. Вам же удалось стать актером, то есть воплотить свою мечту. А вот интересно, как она, мечта, зарождалась и формировалась?

– Так случилось, что моя мама, работавшая в НИИ электронных материалов «Полимер», в начале 90-х осталась без работы. Помыкавшись какое-то время, она устроилась билетером в Русский театр.

– И, судя по всему, нашла себя здесь. Сейчас ваша мама Людмила Савельева – главный администратор русского театра.

– Да. Но начинала она билетером. Школа, в которой я учился – № 18 – находилась неподалеку отсюда. Домой идти после уроков не хотелось, там мне было скучно. Вот я и бежал к маме в театр. Поэтому, можно сказать, вырос за кулисами.

Как-то в этих стенах меня увидел ставящий спектакли актер театра Виктор  Факеев, который с театральной студией при училище искусств как раз делал дипломный спектакль «Завтра был война». Ему на роль одного из героев нужен был мальчик моего возраста. Факеев, помню, спросил меня: «Ты кто?». – Я ответил: «Сын Людмилы Александровны Савельевой». Тогда он отвел меня к маме, поговорил с ней. И со следующего дня я уже постигал азы профессии.

Так я попал в театральный круг, а лет в 15-16 у меня зародилась мысль: а не попробовать ли поступать в театральный вуз?

Хотя до этого я мечтал пойти по стопам отца – стать летчиком-планеристом. Но…потом мечта изменилась. Но по окончании школы документы я подал сразу во все столичные театральные вузы. А учиться стал в Щепкинском театральном училище при Малом театре на курсе Николая Николаевича Афонина.

– И началась столичная жизнь…

– Начались фантастические студенческие годы. Это была чистой воды феерия!  Нас учили замечательные педагоги. Мастерство актера, к примеру, вела одна из лучших преподавателей «Щепки» Мария Евгеньевна Велихова…

Со мной на курсе учились известные сегодня артисты сестры  Арнтгольц, Артем Ткаченко, известный зрителям по фильмам «Мечтать не вредно», «Меченосец», «Ненасытные», «Русский треугольник», «Индиго», Анна Гарнова –  актриса Театра имени Моссовета. Трое моих однокурсников остались преподавать в Щепкинском училище. Кстати, постановку боев для спектакля «Сирано де Бержерак» здесь, у нас, осуществлял тоже мой однокурсник Иван Калинин, который сейчас преподает в нашем училище фехтование.

И тогда, во время учебы, было сыграно немало ролей…

– Как сложилась ваша творческая жизнь по окончании училища?

– После показа в ЦАТРА мне предложили остаться там, и я это предложение принял. Шесть сезонов работал, о чем ни разу не пожалел. Главный режиссер, он же художественный руководитель театра Борис Афанасьевич Морозов и режиссер Александр Васильевич Бурдонский большое внимание уделяли классике мировой драматургии. А это всегда интересно.

– Первую свою роль помните?

– Конечно, помню. Это была роль Дористео в «Изобретательной влюбленной» Лопе де Вега.

В роли Лафлеша в спектакле «Скупой» (ЦАТРА).

– А потом?

– А потом покатилось. За первый сезон я сыграл четыре роли. И моя первая главная роль на профессиональной сцене была в комедии Уильяма Конгрива «Старый холостяк, или Распутники». Далее – Бенедикт в «Много шума из ничего» Шекспира в постановке Бориса Морозова, Боркман в спектакле «Серебряные колокольчики» по одной из самых загадочных и неоднозначных пьес Ибсена «Йон Гариэль Боркман», написанной как детективная история в постановке Александра Бурдонского. Потом – Клякса-священник в мюзикле «Человек из Ламанчи» в постановке Юлия Гусмана. Роль Сервантеса – Дон Кихота в этом спектакле играл легендарный Владимир Зельдин, который, несмотря на почтенный возраст, буквально преображался, выходя на сцену.

В спектакле «Сердце не камень» А.Островского (ЦАТРА).

– Сколько вами за шесть лет было сыграно ролей в театре Российской армии? Никогда не считали?

– Считал. 18. И все они были разноплановые – и комедийные, и трагедийные.

– А любимые среди них есть? Может, какие-то из них вам ближе как человеку?

– Каждая роль мне была по-своему близка. Боюсь выделить какую-то из них, дабы не обидеть остальные.

– Вы о сыгранных вами ролях говорите, как о живых людях.

– Они и есть живые люди, мои дети. А детей делить на любимых и менее любимых, по-моему, неправильно.

Другое дело, что какие-то роли даются легче, какие-то тяжелее. Но все они каким-то образом влияют на характер актера и даже на его судьбу.

– И какая же роль вам далась труднее других?

– Роль Боркмана в «Серебряных колокольчиках». Эту пьесу мы репетировали около двух лет. Сложность состояла в том, что весь актерский состав спектакля был по возрасту младше тех персонажей, которых довелось играть.

А я тогда первый год работал в театре. Мне было всего 24 года. А моему герою – 60. «Йон Габриэль Боркман» – одна из последних пьес Ибсена. Пьеса сложная. И вопросы в ней поднимаются непростые. Взвалить такой груз на себя было и трудно, и интересно одновременно. Но, благодаря Александру Васильевичу Бурдонскому, я справился с этой непростой задачей. За  «Серебряные колокольчики» мы даже получили приз  Посольства Норвегии в России. Спектакль был признан лучшей постановкой Ибсена на площадках Москвы в 2006 году.

– Несмотря на то, что актерская карьера складывалась у вас в столице неплохо, все же вы, вернулись во Владикавказ.  Разницу, наверное, ощутили сразу? Провинциальность сильно чувствуется?

– Провинциальность чувствуется только в положительных моментах. Я в Москве много спектаклей пересмотрел. И могу с полной уверенностью сказать, что некоторые московские театры грешат провинциализмом больше, чем театры в провинции.

Качество спектаклей в нашем Русском театре на самом высоком уровне. Я в театре 10 лет не был. И, признаюсь, его просто не узнал. Благодаря приходу молодых талантливых актеров, наш театр поднялся на новую, более высокую ступень. Это называется приток свежей крови. Многие московские театры позавидовали бы такому актерскому составу.

В спектакле «Корсиканка» (Русский театр).

Весной к нам в театр зашла помощник режиссера Джаника Файзиева, известного зрителям по фильму «Турецкий гамбит». Сейчас Файзиев осуществляет новый проект «Август восьмого», посвященный трагическим событиям в Южной Осетии. Он был здесь со съемочной группой. Так вот, помощник режиссера, как я уже сказал, зашла к нам в театр и попала на спектакль «Простая история». Вышла вся зареванная и сказала, что подобных спектаклей она в Москве не видела уже давно. Зашла к актерам за кулисы, благодарила всех участников спектакля. И это лишний раз подтверждает мои слова.

Театр у нас, действительно, замечательный, старейший на Северном Кавказе, со 140-летней историей и своими сложившимися традициями. Я здесь уже два сезона, и мне все безумно нравится.

– А сколько ролей вы сыграли за это время?

– Пять ролей. В таких спектаклях, как «Вокруг света на такси» (он шел на малой сцене), «Корсиканка», «Мужчины по выходным», «Полоумный Журден» и «Сирано де Бержерак».

– О героической комедии Эдмона Ростана «Сирано де Бержерак», думаю, разговор особый. Сколько актеров мечтает об этой роли – роли остроумного и блистательного стихотворца, отчаянного бретера и забияки, едкого насмешника, наделенного талантом любить. Вам только 30. И вы уже сыграли эту роль, причем, сыграли блестяще. Может быть, это объясняется еще и тем, что Сирано близок вам как человеку?

– Безумно близок и понятен во многих отношениях. А вообще сыграть Сирано – мечта настолько недостижимая, что я даже не мечтал. Кстати, роль Сирано – одна из главных причин, почему я приехал сюда. В телефонном разговоре главный режиссер нашего театра Валерий Попов, который поставил этот спектакль, еще до моего приезда сказал, что если я появлюсь, то мы сделаем «Сирано де Бержерака». Это подвигло  меня вернуться во Владикавказ.

– А как работалось над ролью Сирано?

– Работалось по-разному, но чаще – легко. Во всяком случае, проблем, связанных с сопротивлением роли, у меня не возникало. К тому же, любая работа ладится, если она желанна. Да и с режиссером Валерием Поповым мы придерживаемся одних взглядов на театр, еще и поэтому работалось легко.

– Валерий Попов в своем «Сирано де Бержераке» сделал акцент не на комедийности, а на возвышенности чувств героев. Он, насколько мне известно, придерживается мнения, что театральная постановка должна вызывать катарсис – очищение души от скверны. Вы это имеете в виду, когда говорите, что у вас с Валерием Поповым одинаковые взгляды на театр?

– В первую очередь, это. И то еще, что во время репетиций было достигнуто полное взаимопонимание всех, кто был задействован в спектакле. Потому работа ладилась. А ведь в спектакле была задействована вся труппа.

И вообще приятно было окунуться в ту эпоху, познать особенности отношений той поры, надеть на себя красивые, яркие костюмы. Хотя, по большому счету, мало что изменилось в нашей жизни с той поры.

В спектакле «Сирано де Бержерак» (Русский театр).

– А, по-моему, многое изменилось. Нет уже в нашей сегодняшней жизни тех возвышенных чувств.

– Я имел в виду другое: взаимоотношения между людьми, которые основаны на чинопочитании, меркантильности, подлости, зависти к тем, кто лучше и умнее. А что касается возвышенных чувств… Это да. Зритель отвык от такого отношения мужчины к женщине. Отвык от благородства. И потому то, что он видит на сцене, трогает его до глубины души. В том и предназначение театра: чувства добрые пробуждать.

– Не могу не спросить о работе на малой сцене, когда общение со зрителем идет глаза в глаза. Первый спектакль, в котором вы играли, «Вокруг света на такси» ставился именно там. Наверное, есть своя специфика. И, скорее всего, на малой сцене играть сложнее?

– На малой сцене я играл и в ЦАТРА, но там малая сцена – 450 мест, а зал вообще огромный – на полторы тысячи мест. Во время работы над первым спектаклем в ЦАТРА, я был поражен подавляющим человека пространством. Помню, в перерыве ко мне подошел актер театра, народный артист России Леон Кукулян и посоветовал, как нужно работать на такой сцене. Он сказал, что нельзя играть мелко и нельзя играть лицом. Некоторые уроки из этих слов я извлек…

В Русском театре малая сцена – не более 80 зрителей, которые сидят полукругом. В первую неделю мне пришлось себя ломать, чтобы выполнить работу в таком пространстве. А ведь это была моя первая роль на сцене театра. Но справиться помогла школа, полученная в «Щепке», та серьезная подготовка, которую мы прошли. Играть на малой сцене в чем-то сложнее, а в чем-то даже проще. Когда глаза в глаза, есть мгновенная обратная связь.

В спектакле «Полоумный Журден» (Русский театр).

– Хотелось бы, чтобы вы поделились с читателями нашего сайта своими планами на будущее, а может быть, даже и мечтами.

– Знаете, актеры – народ суеверный. Я не люблю говорить о планах, потому что боюсь спугнуть удачу. Скажу только, что есть у нас с Валерием Поповым одна задумка, новый проект для малой сцены, но это пока на уровне идеи.

А реальные планы – это предстоящие в сентябре гастроли нашего театра в Орле.

– Расскажите в таком случае хотя бы о том, какого героя вы мечтаете сыграть? Есть ли у вас любимый драматург и кто он?

– На сцене я хотел бы показать человека, который представляет максимальный интерес для зрителя.

– И это должен быть положительный персонаж?

– Совсем необязательно. Тем более что абсолютно хороших и абсолютно плохих людей не бывает. Мой интерес – достойно показать свое творческое мастерство.

Что касается любимого драматурга, то, конечно же, это Островский, на котором нас воспитывали. Щепкинское училище – это, в первую очередь, школа Малого театра, театра со своими замечательными традициями… И еще Шекспир.

– Классика – это великолепно и всегда современно! На этой мажорной ноте и закончим наш разговор. Желаем вам много интересных, ярких ролей. С нетерпением будем ждать ваших новых перевоплощений на сцене Русского театра.

Ольга РЕЗНИК

В конце 90-х, когда вышла в свет книга главного дирижера симфонического оркестра Госфилармонии Республики Северная Осетия-Алания, народного артиста России Павла Ядых «Во власти музыки», на одном из экземпляров, подаренных музыканту оркестра Абраму Цибогину, знаменитый маэстро сделал дарственную надпись: «Самому древнему из музыкантов, с которым я играл в Перми в 1950 году – прекрасному валторнисту Аркадию Цибогину».

Абрама Хаимовича Цибогина начали величать Аркадием еще в далеком 1944-м, когда он на изломе войны стал воспитанником Орловского ордена Ленина Краснознаменного танкового училища им. М.В.Фрунзе, где служил в музыкальном взводе. Как-то не в чести были в ту пору библейские, да к тому же еврейские имена.

А вот «самым древним музыкантом оркестра», как выразился Павел Ядых, заслуженный артист Северной Осетии Абрам Цибогин является и по сей день. В будущем году музыканту исполнится 80 лет. Но что такое возраст для человека, который всю свою сознательную жизнь верой и правдой служил и продолжает служить ее величеству музыке и его величеству оркестру, без которых просто не мыслит своего существования.

Мягкий в обращении, интеллигентный, деликатный Абрам Цибогин, с которым мы встретились во Владикавказе в общинном доме еврейского общества «Шолом», говорит негромко. Однако, когда речь заходит о музыке, об оркестре, в его глазах загорается тот огонек, что так присущ творческим натурам, с упоением отдающимся делу, которое выбрали для себя раз и навсегда.

– Семья, где вы выросли, имела какое-то отношение к искусству? Откуда в вас эта страсть к музыке?

– Я родился в Орле в простой рабочей  семье. Папа трудился на обувной фабрике им. Ленина, мама – на стройке. Так что, к искусству мои родители никакого отношения не имели. Правда, у мамы был абсолютный музыкальный слух, хотя она никогда музыке не училась. Но, когда я занимался, всегда подмечала: «Здесь ты фальшиво сыграл, и здесь тоже».

– Вы говорите, что занимались. Значит, ваши родители все-таки отдали вас учиться музыке?

– Все было не совсем так. Дело в том, что оба мои старших брата Миша и Наум – музыканты. Они участники Великой Отечественной войны. Наум служил в Орловском танковом училище в оркестре. В 1944 году он вызвал меня в училище, куда я поступил воспитанником или сыном полка, как тогда говорили. Там я и научился играть. Через полгода уже был зачислен в оркестр.

А до этого было очень тяжелое время. Летом 41-го, когда на улицах Орла шли бои с немецкими оккупантами, наша семья выехала из пылающего города на пожарной машине. То, что я видел в детстве, не дай Бог пережить никому. Эвакуировали нас в Саратовскую область, в село, где до этого жили российские немцы, которых депортировали, а мы, получается, приехали на их место. С немцами, уже отъезжавшими, мы встретились. Помню, как плакали их женщины. Ведь эти люди, по сути дела, не были ни в чем виноваты. Они вообще были ни при чем… Открытого сочувствия им выражать было нельзя. Но мы все равно сочувствовали, что-то собрали им в дорогу…

В 1942-м пришла похоронка на отца, он погиб под Сталинградом. Работы в колхозе было много. Я, в ту пору девятилетний мальчишка, пас коров, перевозил с поля зерно… Время было тяжелое, но героическое.  Все, и стар, и млад, вносили свой вклад в нашу одну на всех Победу.

В 1944 году, как я уже говорил, я стал воспитанником Орловского танкового училища. Оно в ту пору было эвакуировано в Балашов, потом переведено в Ульяновск.

– На фотографии, где вы еще совсем мальчишка, вашу гимнастерку украшает медаль. Что это за награда? За что вы ее получили?

– Это медаль «За победу над Германией». Ее мне вручили за отличные успехи в учебе и военной подготовке. В то время учиться плохо – считалось позором. С 1944-го по 1948 год я, будучи воспитанником училища, учился почти на «отлично».

– И в музыке тоже делали успехи?

– И в музыке тоже. Знаете, многие великие музыканты начинали в армии. Солисту Большого театра, народному артисту России, трубачу Тимофею Докшицеру, например,  принадлежит такое высказывание: «Самое лучшее из того, что я получил, я получил в армии». И с ним трудно не согласиться.

Оркестр Дзауджикауского военного училища МВД.

В Дзауджикау. 1951 г.

– Армия – это, безусловно, школа. А как складывалась ваша дальнейшая судьба?

– В 1948 году я перевелся сюда, в Дзауджикау, как тогда назывался наш город, стал воспитанником оркестра училища МВД. Выбор пал на Дзауджикау неслучайно: в городе было хорошее музыкальное училище, в котором я с 1948 по 1952 год параллельно со службой учился. Срочную службу с 1952-го по 1954 год тоже проходил здесь, в оркестре.

В 1954 году, когда я уже отслужил срочную службу, меня вызвали в Москву. При Комитете госбезопасности СССР было место солиста оркестра, куда принимали на конкурсной основе. Конкурс я выдержал, хотя это было и непросто – очень хорошие музыканты туда стремились. На два года был подписан контракт.

В оркестре Комитета госбезопасности СССР (Цибогин – справа). Москва, Сокольники.

Оркестр Комитета госбезопасности был замечательный, концертный. Мы часто выступали на эстраде в парке «Сокольники». Там же пели солисты Большого театра, даже сам Иван Семенович Козловский.

– Вам посчастливилось общаться с Козловским? Каким он был вне сцены?

– Хороший мужик, замечательный певец, простой в общении человек. Таким же доступным был и популярнейший актер, народный артист СССР Михаил Жаров. Он тоже выступал в Сокольниках. После этого я вообще пришел к выводу: чем величественнее человек, тем  проще он в общении.

Но самое благоприятное впечатление на меня произвел в свое время великий певец Сергей Яковлевич Лемешев. С ним мы познакомились в Перми, где я работал в оркестре Театра оперы и балета.

Хорошо помню, ставили оперу «Трубадур». Иду я по коридору, а Лемешев – мне навстречу. «Вы музыкант? – спрашивает. – Я слушал соло валторны. Мне понравилось». Потом он спросил о солистках театра Дроздовой и Воскресенской: «Как они вам?». Замечательные артистки. Обе они были его ученицами. Мы еще долго разговаривали. Лемешев оказался человеком на удивление простым, открытым, приветливым. Я понимаю, почему его так любили женщины. Тут недостаточно только таланта и внешней привлекательности. Лемешев обладал бездной обаяния.

– Значит, из оркестра комитета госбезопасности вы перешли в знаменитый  Пермский театр оперы и балета им. Чайковского?

– Да, мне очень хотелось поработать в этом прославленном коллективе. Там тоже был конкурс, который я выдержал. Одновременно (а происходило все это в 1956 году) я поступил в институт им. Гнесиных. Там тоже среди духовиков был конкурс – семь человек на место. Его я прошел и стал студентом. Учился заочно.

– А до этого вы уже получили музыкальное образование: окончили музыкальное училище в нашем Владикавказе?

– Да, окончил с отличием. Здесь у меня был замечательный педагог по классу валторны, прекрасный музыкант Григорий Никитич Авдеенко, бывший солист Большого театра. В свое время он был репрессирован как враг народа, потом реабилитирован…

На дипломном концерте я играл Глиэра – для голоса с оркестром. Дирижировал симфоническим оркестром Владимир Владимирович Горшков. Он был директором училища и вторым дирижером филармонии. Тоже неординарный был человек.

А председателем экзаменационной комиссии был сам главный дирижер симфонического оркестра Исидор Аркадьевич Аркин. Он уже имел звание народного артиста Татарстана. Потом получил народного артиста Северной Осетии. На протяжении семи лет Аркин возглавлял наш государственный симфонический оркестр, который под его руководством стал одним из лучших коллективов страны…

В 1954 году я случайно встретился с Исидором Аркадьевичем в Москве. Иду я по улице Воровского, вдруг слышу, кто-то кричит: «Аркадий!». Еще подумалось: «Москва большая. Неужели меня здесь кто-то знает?». Смотрю: идет Аркин. «Что ты здесь делаешь?» – спрашивает. Я ответил, что поступил в «Гнесинку». Он сказал, что это здорово. Потом рассказал, что сейчас работает дирижером в Союзе кинематографистов СССР и ведет класс симфонического оркестра в училище при  консерватории.

Я потом зашел к ребятам в это училище. Они от Аркина были просто в восторге. Все твердили, как им повезло, что у них никогда не было такого педагога.

– Вернемся к Перми. Ведь там вы были солистом оркестра?

– Сначала просто оркестрантом, а через пять-шесть месяцев стал солистом группы валторнистов. Главным дирижером был Александр Давидович Шморгонер – величайший дирижер. Так с 1956 по 1972 год – 16 лет – я проработал в Пермском театре оперы и балета.

– Насколько я знаю, и свое семейное счастье вы тоже нашли в Перми?

– Да, с женой Верой Григорьевной Щукиной (по национальности она коми-пермячка) я познакомился в Перми в 1957 году. Совершенно случайно. В столовой. Мы вместе по сей день.

– И как же «случайно» произошло ваше знакомство?

– В столовой она и ее подруги, студентки Пермского государственного медицинского института, сидели через стол от нас. Я тоже был с другом. Как это часто бывает между молодыми людьми, мы разговорились. Помню,  мы их спросили: «Девочки, почему вы второе не берете?». А они нам в ответ: «Что  нельзя догадаться? Мы студентки». В общем, денег у девчонок не было. Мы, помню, купили им конфеты, проводили. Так и познакомились.

– Слышала, что ваша супруга много лет работает врачом-терапевтом в селе Ольгинском. Очень трепетно относится к своей работе, к больным. Каждый день ездит из города на службу в село – целых 20 километров. Это, действительно, так?

– Так. Вере Григорьевне 75 лет, но она по-прежнему на своем боевом посту. Работает врачом-терапевтом в амбулатории села Ольгинское. Нагрузка колоссальная. Никто не хочет там работать. А Вера очень предана своему делу. Она человек ответственный. Каждый день встает в шесть утра и едет на работу в село.

Да, в Перми я нашел свое семейное счастье. 26 сентября 1959 года родилась дочь Наташа. Я уже давно дед. Внуку Олегу 31 год.

Музыка для Цибогина - это вся жизнь.

–  Как случилось, что вы снова оказались во Владикавказе?

– Когда в Перми на гастролях побывал Павел Арнольдович Ядых (симфонический оркестр театра играл концерты по понедельникам), он пригласил меня сюда. Я приехал, поработал год.

А потом случилось так, что Крымская государственная филармония объявила конкурс – расширялся оркестр в Ялте. Еще до этого здесь у нас побывал дирижер Крымской филармонии Гуляницкий. Он послушал меня и кларнетиста Алика Рагимова и пообещал, что возьмет нас без конкурса. Но без конкурса я не хотел. До сих пор приятно вспоминать, что конкурс, в котором принимали участие музыканты из Москвы, Питера, я выдержал. Буквально в тот же день мне дали двухкомнатную квартиру. Я перевез семью и приступил к работе.

– Можно сказать, повезло?

– Да нет, везение тут не при чем. К конкурсу я готовился. Занимался по-зверски…  Потом 12 лет я проработал солистом оркестра в городе Ялте. А потом вернулся во Владикавказ. Мама Веры оставалась здесь одна, она нуждалась в нашей поддержке. Так, с 1984 года, вот уже 27 лет, я играю в государственном симфоническом оркестре Северной Осетии.

– Получается, что большую часть творческой жизни вы провели именно в этом коллективе. А каким вы застали оркестр в 1984 году?

– Я застал прекрасный оркестр. Павел Ядых – замечательный дирижер. Язык не поворачивается говорить о нем в прошедшем времени. Павел Арнольдович очень хорошо ко мне относился, часто советовался. Однажды даже сказал: «Ты – моя совесть». Приятно, конечно, было слышать такое.

Наш оркестр был и остается замечательным творческим коллективом. Это, по большому счету, моя вторая семья.

Нынешний главный дирижер Валерий Хлебников старается поддерживать высокую творческую форму оркестра, несмотря на все неблагоприятные обстоятельства.

– Вы имеете в виду ремонт в здании филармонии, который, мягко говоря, подзатянулся?

– В первую очередь, это я и имею в виду. Но, несмотря ни на что, мы выступаем, гастролируем. Часто бываем в Кисловодске, сейчас готовимся к поездке в Чечню.

Второе призвание Цибогина - педагог.

– Вы ведь и преподавательской работой много лет занимаетесь?

– Преподавать начал еще в училище в Перми. Здесь до сих пор работаю во второй музыкальной школе. 20 лет проработал в училище искусств (иллюстратором в оркестре) вместе с Брискиным, до самого его отъезда. Помогал дирижеру и сам играл.

– Каким вам запомнился учитель знаменитых дирижеров Валерия Гергиева и Тугана Сохиева?

– С Анатолием Аркадьевичем Брискиным мы были в добрых отношениях. Он неизменно после каждой репетиции меня благодарил. С учениками был строг. Он был очень грамотный человек, сам прекрасный пианист – в свое время учился у Мусина в Ленинградской консерватории. Все, кто соприкасался с Анатолием Аркадьевичем, могли многому у него поучиться.

– Скажите, вы никогда не пожалели о том, что переехали сюда из Ялты? Все-таки море, курорт?..

– Увы, Крым находится сейчас в другом государстве. Это Украина. А с Украиной у России в последние годы по-разному складывались отношения. К сожалению, распался Советский Союз. Нет того большого, единого  и могучего государства, которое было нашей общей родиной, которым мы гордились.

Это одно. А второе, помимо того, что, как я уже говорил, очень люблю наш оркестр, – это  то, что в Осетии, где я живу без малого три десятка лет, никогда не было антисемитизма. Здесь, несмотря на произошедшие в стране за последние годы глобальные перемены, по-прежнему мирно уживаются люди разных национальностей. А это дорогого стоит. Это то, что мы должны беречь и передавать, как наследство, нашим детям и внукам.

27 августа отмечается День российского кино. Народный артист Северной Осетии, заслуженный артист Южной Осетии, популярный актер театра и кино Роберт БИТАЕВ за свою актерскую карьеру сыграл во многих известных кинолентах – «Женский роман», «Буйный Терек», «Голос матери», «Ласточки прилетели» и других. А еще больше за его плечами знаковых ролей в театральных спектаклях.

А еще он – доцент кафедры актерского мастерства факультета искусств Северо-Осетинского государственного университета.

О своем творческом пути, о семье и друзьях Роберт БИТАЕВ рассказал корреспонденту сайта «Осетия-Квайса» Залине ПЛИЕВОЙ.

– Роберт Александрович, с профессиональным праздником вас!

– Спасибо!

– Согласны с высказыванием Владимира Ильича Ленина, что из всех искусств,  для нас важнейшим является кино?

– Согласен, потому что умный, добрый фильм может очень плодотворно повлиять на умы и мировоззрение широкой массы людей. Хотя многие наши современники могут со мной не согласиться, но это их дело.

– Когда в Осетии состоялась премьера первого фильма, помните?

– Так нельзя вопрос ставить. Смотря, какой фильм. К примеру, студия кинохроники во Владикавказе начала работать с 1945 года, где делали не только фильмы, а и разного рода видеожурналы и т.д. Что касается телевидения, там, если не ошибаюсь, первый фильм был показан в 1963 году, назывался «На пороге весны». Снял его мой друг Мирон Темиряев. Его и по центральному каналу выдавали.

– А на какой период пришлась ваша встреча с кинематографом?

– Прежде чем в мою жизнь вошло кино, был театр, куда, не скрою, попал я с большим трудом. А мы ведь больше ценим то, что дорого досталось. Кино же – оно само позвало меня.

– Вы настолько популярны среди ценителей искусства, что трудно представить ваш тернистый путь на сцену…

– О-о, он действительно был таковым.

Я обожал осетинский язык, и театром «заболел» аж во втором классе Синдзикауской  средней школы. В селе у нас стоял большой столб, а на нем висела вещательная тарелка. И вот каждую субботу в два часа дня я приходил послушать литературную радиопередачу, которую вели такие великолепные актеры своего времени, как Петр Цирихов, Серафима Икаева, Маирбек Цаликов, Юрий Мерденов…

Ведущий новостей на телевидении.

– Слушали-слушали и затем сами стали работать на радио – диктором. Ведь так?

– На телевидении тоже. Вел передачу «Ирыстон абон». На радио же пришел тоже не сразу, а после кукольного театра. Это было в начале 70-х.

– Так вы и в кукольном театре работали?

–  Недолго. Кукольным артистом быть не так-то просто – это не всем удается. При мне в «Саби» играл мастер-кукловод Володя Рамонов. Я же в основном исполнял живые роли.

Год там проработал, а в 1971 году был объявлен конкурс дикторов, я тоже решил принять в нем участие и на мое радостное удивление прошел. На протяжении восьми лет на радио читал.

– Тогда для вас не составит особого труда сравнить язык, манеру чтения, чистоту голоса тогдашнего диктора и современных радио- и телеведущих?

– Знаете, как у нас говорили?

– Как?

– Диктор, как сапер – ошибается только один раз. А нынешние ведущие и журналисты могут себе позволить говорить с ошибками, которые повторяются. Над голосом только единицы работают. Сегодня, наверное, не такие жесткие требования, как это было при Советском Союзе. Нет, я вовсе не умоляю уровня ваших коллег… Просто высказываю свою точку зрения.

А что касается моей работы диктором, то дело это, безусловно, было интересное, но я все же рвался в Осетинский театр.

Роберт БИТАЕВ с писателем и драматургом Сергеем КАЙТОВЫМ.

– Если так к нему тяготели, почему сразу после школы не пошли в театральный вуз?

– Трудный вопрос, потому что так называемый сельский комплекс зачастую мешает раскрыться, когда тебя некому за руку водить. При Советской власти трудно было поступить в вуз. Это сейчас все дипломированные. В наше время все не так просто доставалось, и принципы были иные. Я хотел сам всего добиться. И добился.

На актерский принимали фактуристых, высоких красавцев. Я же такими внешними данными не обладал. Поэтому и не взяли. А на физкультурный пошел, чтоб совсем без образования не остаться. Спортивной гимнастикой немного занимался, поэтому учиться было не сложно. Но после занятий постоянно бегал в театр, ибо душой находился на сцене. По окончанию института меня призвали в армию в Украину. Кстати, мы с нашим замечательным скульптором Владимиром Соскиевым вместе служили целых три года.

– Так, когда же вы оказались на обожаемой вами театральной сцене?

– Где-то в 29 лет, когда уже семейным был. Сначала меня определили во вспомогательный состав, там меня смотрели, проверяли и только после этого перевели в основу.

– Почти как в футболе.

– Ну, да.

– За «Аланию» в четверг не болели?

– На стадион не ходил, а так переживал, конечно. Но это уже не та команда, что раньше, где фигурировали Зазроев, Папелешвили, Плиев… Вот была плеяда футболистов – их игрой восхищались и стар, и млад.

– Какой была первая роль, сыгранная вами?

– Это был спектакль о гончарном круге. Я роль нищего играл. До сих пор помню, какое мудрое  пожелание после премьеры произнес в мой адрес знаменитый Бибо Ватаев: «Роберт, ты сам выбрал этот путь и достойно по нему иди». Моя роль была характерная, ее необходимо было пропустить через всего себя. Я так и сделал.

В спектакле «Заплатки» Геора Хугаева. Слева направо: М.КЦОЕВ, И.ГОГИЧЕВ, Г.ХОДОВ и Р.БИТАЕВ.

– На вашем веку огромное количество ролей. Есть среди них самая любимая?

– Роли – это дети мои. Они мне дороги все до единой.

– Ваши настоящие дети любят сцену?

– Нет, они вообще к искусству никакого отношения не имеют. Но все трое с высшим образованием. Я шесть раз уже дедушкой стал. Вот самый младший из внуков мне постоянно говорит: «Деда, отведи меня в свой театр» (улыбается). Это же надо – «в свой театр»…

В роли шофера в спектакле «Дикарка» И.ГОГИЧЕВА.

– Имена ваших героев всегда вам приходятся по вкусу?

– А как же иначе!? Их ведь драматург дает, исходя из сценария. Открою секрет, за мной почему-то закрепилось амплуа комедийного актера. Да Бога ради, я не против. Как раз у нас дефицит на таковых.

– А в чьем лице вы видели себе актерские ориентиры в Осетинском театре?

– Моими любимцами были и остаются такие мастера сцены, как Гогичев, Бирагов, Саламов –истинные таланты. Считаю их своими учителями.

– Вы назвали фамилии тех, благодаря которым – и не только – некогда гремел Осетинский театр. Звездные периоды идут по спирали?

– Театр – это живой организм. Он сначала зарождается. Потом наступает его молодость, расцвет. Сегодня театр уже состарился, но живет ведь. И пока туда ходят зрители – будет жить.

– Каков, по-вашему, современный осетинский театрал?

– Сейчас век модернизации, новшеств, поэтому и зритель, как говорят мои внуки, продвинутый, а по-нашему – требовательный. И это хорошо, скажу вам.

– Думаю, стоит уже перейти к кино с вашим участием?

– Ах, да! Вы спросили, когда я первый раз снялся? Так вот, если мне память не изменяет, впервые меня пригласил Измаил Бурнацев на съемки «Буйного Терека». Потом позвал к себе Рафаэль Гаспарянц на какую-то эпизодическую роль. Играл секретаря обкома партии.

С Бабле Дзбоевым сколько местных короткометражек на бытовые ситуации мы сняли, просто не сосчитать.

– А как в очень популярной мелодраме «Женский роман» оказались?

– Сам Стежкин, режиссер-постановщик, меня и пригласил. Он до этого видел мою работу в «Убойной силе». Наверно, я ему понравился. «Женский роман» – одна из моих последних киноработ.

– Реальный Роберт Битаев – скромный, простой человек, а тот крутой азербайджанец, директор питерского рынка, которого вы играли – совершенно на вас по жизни не похож. Как вам удается так правдоподобно перевоплощаться?

– А вот Стежкин мне во время съемок шепнул совсем другое на ухо, мол, ты мне в театр не играй. А я думал, что вроде неплохо справляюсь. Но специфика кино немножко другая нежели в театре. Если, на площадке надо спокойно сказать: «Æз дæу уарзын» (Я тебя люблю). И всем все понятно, то на сцене эту же самую фразу нужно очень громко, с чувством, эмоциями, буквально выкрикнуть. То есть сценическая речь это другое. Там ведь нет так называемых планов – крупный, средний и т.д., как в кино. Хотя Коста Сланов на сцене говорил шепотом, и его даже на последних рядах было хорошо слышно. Ну, это уже мера таланта и мастерства отдельного артиста.

– Как относитесь к критике?

– К здоровой, объективной – положительно. Мы свои работы сдаем руководству театра, чьей цензуре я мало доверяю. Также и своим коллегам. Ведь они из уважения, или чтоб не обидеть, не всегда скажут правду, а иногда вообще предвзято смотрят. Исходя из этого, признаю оценку зрителя, вахтера, которым все равно, как я отреагирую – они всегда комментируют мою игру открыто и искренно.

Кадр из фильма «Женский роман».

– Приходилось когда-либо играть отрицательного персонажа?

– Не припомню, мне в основном положительные герои выпадают.

– Это потому, что у вас слишком добрые глаза?

– Не знаю. Это раньше негодяй ассоциировался со страшным хищником. Сегодня злодея несложно показать, они же все в галстуках да в смокингах.

– В «Ласточках прилетели» Аслана Галазова вы играли священника. Насколько сложно эта роль вам далась? И верите ли вы в Бога?

– Роль сама по себе нетрудная была. К тому же проблема наркомании, которую режиссер поднял, очень актуальна в настоящее время. Думаю, этот вопрос надо на экономическом уровне, в первую очередь, решать. Нашу молодежь необходимо вовлекать в работу. Но и без духовного нюанса тоже не обойтись.

В Бога верю, но по-своему, и мне этого достаточно. А современную церковь осуждаю, потому что она утопает в золоте. Хвастаются, что построено столько-то церквей. Да раздайте эти огромные средства нуждающимся! По-христиански, как мне кажется, вместо громадных соборов, построить какую-то социальную закусочную и кормить нищих, бездомных, бомжей. Пустыми призывами голодного не накормишь, нагого не оденешь. Я на этот счет такого мнения.

– Говорят, профессиональный актер должен уметь все: нырять, прыгать с парашютом, скакать на лошади. Это так?

– Уметь все каждому – это маловероятно, а вот быть бесстрашным актер должен. Не паниковать в каких-то непредсказуемых ситуациях. Что касается меня, лошадей с детства люблю, вода – это вообще моя стихия, единственно с парашюта никогда не прыгал, но высоты тоже не боюсь.

Р.БИТАЕВ и Г.ВАЛИЕВ в спектакле "Ревизор".

– Для одних театр и кино – это просто работа, для других – карьера, для третьих – способ заработать на жизнь. А для вас?

– Это святое, это – моя жизнь.

– А все-таки, возможно ли сегодня в Осетии достойно жить на театральные заработки? Если откровенно?

– У меня другие ценности, а деньги – не главное в жизни.

– Любопытно, чем артисты занимают паузы во время репетиций, либо съемок?

– По-разному. Слышал, Тхапсаев за час до начала спектакля приходил и вживался в роль. Я так не могу, за час могу перегореть, а то и вовсе роль завалить.

– С каким литературным героем бы себя сравнили?

– Скорее всего, с Хъуыбады Коста Хетагурова. Мне свое, осетинское ближе.

– Вы ведь часто с коллективом осетинского театра бываете на гастролях?

– Да, конечно. В последнее время в Южной Осетии были, в Чечне. И вот удивляюсь…

– Чему?

– На Юге была война и в Чеченской республике была война. Но Грозный почему-то просто не узнать. Европейский город, честное слово! Чего пока не сказать о Цхинвале, где все кругом перекопано, многое напоминает о случившемся в августе 2008 года. А от театра в Южной Осетии вообще ничего не осталось. Сгорел весь, еще до войны. И кто его знает, когда им новый построят.

– Будем надеяться, что после президентских выборов в ноябре что-то да к лучшему изменится.

– Дай Бог!

– Через несколько дней учебные заведения откроют свои двери для учащихся. На ваше отделение много было желающих поступить?

– К сожалению, немного. Актер – товар штучный, не оптовый. Да и приоритеты сегодня несколько иные. Молодые люди хотят быть бизнесменами, юристами, экономистами и крайне редко –  артистами.

– Больно признавать, но осетинское кино находится в загоне. Есть ли у него будущее? И какое?

– Действительно, такие таланты как Бурнацев, Гаспарянц и им подобные сидят без работы. А какой кинокомплекс рушится на глазах! Раньше там весь Северный Кавказ делал фильмы. Но так как я большой оптимист, верю, что такие традиции, какие были у нас, не могут окончательно исчезнуть, они все равно взрастут.

– Есть у вас неактерские увлечения?

– Вне сцены я обычно рисую. Вот видите, у меня даже досуг связан с искусством, и ничего с этим не могу поделать.

– Актерская жизнь богата на метаморфозы. Наверняка и в вашей было немало интересных поворотов. Что особо запомнилось?

– То, как мы были в Ленинграде на гастролях. У меня была привычка брать с собой в поездку «репортер», аналог современного диктофона. И вдруг какая удача: встречаем знаменитого полярного капитана Юрия Сергеевича Кучиев! Я попросил Кучиева сказать несколько слов о нашем театре и тайно включил запись. «Я не люблю театр вообще», – ответил он.

Признаюсь, для меня это был, мягко говоря, неожиданный ответ, который сильно удивил. Но ценность составляет сам голос, а не то, что им сказано.

– Что ж, под занавес нашей беседы, пожелаю вам здоровья, мира вашему дому и таких творческих успехов, которые бы множили ряды тех, кто без театра и кино свою жизнь не представляет!

Ольга РЕЗНИК

Светлана ВОЛОДИНА – художник. Но художник не простой, а театральный. А это значит, что она принимает самое, что ни на есть, живое участие в чудодейственном процессе рождения спектакля, создании его зрительного образа. И вот еще что примечательно: в академический Русский театр им. Евгения Вахтангова во Владикавказе Светлана Володина пришла прямо со студенческой скамьи, причем сам театр сделал ставку именно на нее как на своего будущего сценографа. И, надо сказать, не ошибся.

Правда, с тех пор вся жизнь Володиной – сплошной театр, где люди в буквальном смысле – актеры или, если хотите, лицедеи.  Да и она сама – чем не фея из волшебной сказки? И этой фее-изобретательнице какие только волшебные чудеса не приходится  совершать. То она облачает артистов в созданные игрой ее же собственного воображения фееричные костюмы, то отправляет их в нарисованный ею мир, и там, в этом невзаправдашном мире, они могут без суеты примерять на себя чьи-то чужие жизни.

– Светлана, вы с детства мечтали стать не просто художником, а художником театральным?

– Нет, что вы. В детстве я мечтала стать врачом. Правда, мама с раннего детства прививала мне любовь к разным видам искусства. В Доме детского творчества в Беслане, где я росла, я посещала и хореографическую студию (там с нами занималась бывшая балерина Надежда Михайловна Шитикова), и художественную студию, где нас учил  рисовать Федор Алексеевич Феткулов. И в музыкальной школе я училась.

Вообще в Доме детского творчества, «нашем домике», как мы его называли, была по-домашнему добрая творческая атмосфера, чему всячески способствовала директор Раиса Азаматовна Качмазова. Я и в художественное училище после восьмого класса стала поступать, благодаря методисту «нашего домика» Елене Лаврентьевне Маргиевой, сын которой тоже рисовал. Елена Лаврентьевна знала о моей любви к театру.  Поэтому, услышав о том, что в художественном училище открывается новое театрально-декоративное отделение, она посоветовала мне попробовать свои силы. А я тогда подумала: почему бы, правда, не попробовать? Не получится – после десятого класса буду поступать в мединститут. Но мои опасения оказались напрасными, я поступила…

– И никогда потом о том не пожалели?

– Не пожалела – это мягко сказано. За год учебы я поняла, что мне в училище все очень-очень нравится –  и педагоги, и занятия, и даже стены училища. На втором курсе у нас уже была практика в Русском театре, где мы расписывали декорации. Вот тогда-то я и поняла, что свяжу свою судьбу только с театром.

Должна сказать, что в училище нам преподавали замечательные педагоги, которые нас во всем поддерживали. Наш курс набирал Магрез Ильич Келехсаев. Замечательный человек, скромный, интеллигентный, немногословный. Великолепный мастер. Он даже своим молчанием мог вдохновить и любого умел направить в нужное русло. Знаете, такое редко бывает, но даже одно его присутствие нас подбадривало. Очень добродушный, светлый, теплый человек. Магрез Ильич всегда собирал вокруг себя массу людей. Все его помнят, в любом уголке страны его знают, у него море учеников.

Магрез Ильич вел нас три года. Потом он ушел в университет. А наш курс выпускала тоже замечательный художник Нателла Левчук. В то время она уже была серьезно больна. Но, превозмогая болезнь, превозмогая боль, была неизменно в хорошем расположении духа, всегда улыбалась. Нателлу Левчук наш курс часто вспоминает, как вспоминает и Магреза Ильича. Мы очень благодарны им за все, что они в нас вложили, за то, что воспитывали своим примером.

Впрочем, с Магрезом Ильичем мы попрощались тогда ненадолго. Потому что по окончании училища всем курсом поступили на отделение изобразительного искусства факультета искусств СОГУ, где нам преподавали удивительные педагоги. Помимо Магреза Ильича, это были замечательные мастера Шалва Бедоев, Олег Басаев. Они всегда восхищали меня и как художники, и как люди… А Марина Перова! Она вела у нас историю искусств и историю костюма. Марина Алексеевна настолько интересно рассказывала, что просто влюбляла в свой предмет. Она – педагог от Бога.

Честное слово, если бы можно было повернуть время вспять, я бы очень хотела снова поучиться у наших преподавателей, только теперь уже более осознанно, стараясь впитать как можно больше.

В гостях у любимого учителя, народного художника России Магреза Келехсаева.

– А как развивались ваши отношения с театром?

– На четвертом курсе училища главный режиссер Русского театра Юлий Тамерьян предложил нам поработать над эскизами к спектаклю «Бедность – не порок» по Александру Островскому. Мои эскизы ему понравились. И он предложил мне делать дипломную работу с последующей постановкой в театре. А после защиты диплома меня взяли на работу в театр.

– Как же вы учились в университете?

– Так и училась – совмещала. С утра – на занятия, потом – в театр. Причем, театр мне не только не мешал, а, напротив, помогал в учебе. Ведь далеко не каждому студенту удается воплощать свои замыслы на сцене. Когда я еще училась в училище, у нас был такой, на мой взгляд, важный предмет, как «техника и технология сцены». Его вел бывший зав. постановочной частью Русского театра, очень грамотный специалист Алибек Дзагоев. Он хорошо знал всю театральную технологию – высоту ступеньки, ширмы, размеры станков, ширину кулис. В университете, к сожалению, нам не преподавали такой предмет. Знаете, как на практике он мне пригодился.

К тому же, главный художник театра Евгений Брежнев тоже многому меня научил, да и относился ко мне, вчерашней студентке, с неподдельным уважением, как к равной, как к коллеге.

Так вот, я уже сказала, что первый спектакль, который я оформила (это было в 1993 году) – «Бедность – не порок». Я очень благодарна Юлию Тамерьяну, что он раскрыл во мне театрального художника и привел в театр.

Спектакль «Василиса Мелентьева».

Вообще Островский для меня – знаковый драматург. Моим дипломным спектаклем и в университете была постановка Островского – его драмы «Василиса Мелентьева». Этот спектакль мы возили в Москву, в Малый театр, где проводился фестиваль «Островский в доме Островского». Наша постановка была отмечена как лучший спектакль фестиваля – во всех отношениях.

То была наша общая победа. «Василиса Мелентьева» мне по-особому дорога, потому что работать над ней было совсем даже непросто. На третьем курсе университета у меня родился сын Миша. Я поначалу взяла академический отпуск. Но Магрез Ильич меня переубедил, сказав: «Как же без тебя твой курс выпускаться будет?». И я восстановилась. Сдала экстерном выпускные экзамены и выпустилась вместе со своим курсом.

Двадцать лет вместе. С мужем Романом Беляевым.

– А со своим будущим мужем, заслуженным артистом Северной Осетии Романом Беляевым вы познакомились в театре?

– В театре. Только тогда он еще не был заслуженным артистом. Он был студентом, как и я. Учился на актерском отделении училища искусств. Обучение проходило прямо при театре. А я тогда пришла в театр из училища – на практику. Помню, как Рома  помогал нам в цеху. Приносил все, что ни попросим.

– Он, наверное, уже тогда обратил на вас внимание и помогал, стараясь расположить к себе?

– Позже он мне признался, что влюбился с первого взгляда. А я не сразу его заметила. Потом уже поняла, что это мой человек.

– Как давно вы вместе?

– В театре я работаю вот уже 18 лет. А с Ромой мы 20 лет вместе.

–  Он красиво ухаживал?

– Конечно, красиво. Он же актер. Он так ухаживал, что устоять было просто невозможно…

Сейчас я считаю Рому своим самым лучшим другом. Он мой первый советчик, первый критик. Я не могу представить, что на его месте мог бы быть кто-то другой.

–  То, что вы вместе работаете, вам не мешает?

– То, что вместе работаем, – это здорово. Это-то как раз обеспечивает нам полное взаимопонимание. Рома знает, как тяжело дается выпуск спектакля, потому что сам варится в этом котле.

Папа Ромы Александр Анатольевич – по профессии инженер по техническому оборудованию, настоящий мастер своего дела и заядлый театрал – тоже с пониманием относится к нашей неспокойной работе. Кстати, это он привил Роме любовь к театру, водил его на все премьеры в Музыкальный театр…

Спектакль «Двенадцатая ночь».

– А ваш с Ромой сын Миша тянется к театру?

– Мишка вырос в театре. Ему сейчас 14. И он уже играл эпизодическую роль в спектакле «Дуня» по пьесе Коста Хетагурова. Миша очень ответственно подошел к своей маленькой роли: учил текст, приводил в порядок костюм.

А вообще он увлечен компьютерной техникой. Тяготеет к архитектуре, компьютерному дизайну. Кстати, учится в художественной школе. Как-то участвовал в конкурсе рисунка. Показал мне эскиз. Я его раскритиковала. А потом Миша приходит довольный и говорит: «Меня наградили». Оказывается, он завоевал второе место на конкурсе. А конкурс оценивал Магрез Ильич. Миша был так счастлив, что мой педагог высоко оценил его работу. Мне тоже это было очень приятно.

– Светлана, просветите, пожалуйста, насколько широк диапазон обязанностей театрального художника?

– Театральный художник – это и чертежи к спектаклю, и декорации, и костюмы, и реквизит. Сначала ищешь образ спектакля. Иногда мысли приходят сразу, а порой вообще не знаешь, где они тебя настигнут – на кухне, в общественном транспорте, на улице. Иногда посмотришь на человека – и вот он, образ.

Бывает, что фактура излучает образ. Например, делая эскизы к сказке «Банничик», я оттолкнулась от натуральных материалов. Этот спектакль оформлял мой сокурсник по художественному училищу Алексей Лоскутов. Чего там только ни было – дерюга, мочалки, веревки. На воротнике у царя вместо дорогих каменьев поблескивали  пуговицы. И ведь хорошо получилось!

Или другой пример. Я долго искала и не могла подобраться к образу спектакля «Танец семи покрывал» по пьесе Юрия Ломовцева. В раздумьях перечитывала историю искусств. И там нашла, что дворец Ирода был, оказывается, круглым. От этого и оттолкнулась. В  постановке, если вы помните, на сцене появляется сваренный круглый каркас, зоны, где свет и где тень…

А вообще та идея спектакля, что придумывает художник, не может воплотиться без хорошей команды единомышленников, которые живут, да что там живут – горят спектаклем. Равнодушные в этом участвовать не должны, потому что без любви  все равно ничего не получится.

Спектакль «Дорогая Памелла».

И равнодушных у нас, на самом деле, нет. В театре замечательный свой пошивочный цех, который возглавляет Раиса Ивановна Лысенко. Наши мастерицы сами делают костюмы, красиво вышивают. Знаете, нужен особый талант – найти подход к каждому актеру, убедить его, что костюм идет, что должно быть именно так, а не иначе. Ведь у актеров бывает свое видение. Иногда, правда, стоит и к ним прислушиваться.

Далее, кто еще задействован в этом процессе, – бутафорский цех во главе с Сергеем Гречко. Сергей более 20 лет работает в театре. Он чудесный мастер, настоящий профессионал, скромный, добросовестный человек, который никогда не подведет.

Спектакль «Эти свободные бабочки».

Далее – художественно-декоративный цех, где расписываются декорации, задники, кулисы. Это колоссальная работа. Заведует цехом Нелли Михайловна Герасименко. Помогает ей моя сокурсница по училищу Наталья Андрущак. А всем постановочным процессом заведует наш с Наташей сокурсник Алексей Лоскутов, на котором лежит ответственность за выпуск спектакля.

Спектакль «Сирано де Бержерак».

Есть у нас еще гримерно-пассажерский цех. Это парикмахеры – мама и дочь –  Людмила Михайловна и Катя Токаревы. Иногда они подсказывают, какая к придуманному мной костюму подойдет прическа. Иногда у меня сразу складывается цельный образ. Тогда я даю им эскизы, и они воплощают идею в жизнь. Работа у наших парикмахеров кропотливая, тонкая. Вручную им даже приходится делать усы, бороды.

Не могу не сказать и о столярном цехе, которым заведует Арчил Сабанов. Ему уже за 80, и он настоящий профессионал своего дела

– Я поняла: в театре есть целая группа театрально-художественных специалистов. Все они активно участвуют в процессе рождения спектакля. Но все-таки художник-сценограф обобщает в своем творчестве все художественные профессии театра, руководит процессом создания общего вида спектакля, его внешнего облика. А декораторы, бутафоры, осветители, костюмеры, парикмахеры ему в этом помогают.

Миша Беляев в спектакле «Дуня».

– В театре все вообще взаимосвязано. Мы как одна большая семья, которая живет общей идеей. Вот, допустим, сделаны эскизы. Но актеры их не видели, не видели они и декорации, и костюмы. Бывает, что не всегда роль сразу получается, не находятся нужные краски. Потом выходит актер в костюме на сцену, где уже есть декорации. И… образ найден. А иногда, благодаря актерам, появляются какие-то детали в декорациях. Артисты тоже вносят свои краски. Словом, рождение спектакля – это творчество коллективное. Тем процесс и интересен, что мы вместе создаем.

В чем еще отличие театрального художника от художника, который занимается, скажем, станковой живописью или графикой? В том, что на полотне, если что-то не так, еще можно все исправить. А в нашем деле проколов быть не должно. Иногда выпустишь спектакль, смотришь и думаешь: я бы вот тут сделала по-другому. А исправить уже ничего нельзя. Но ведь без этого нет и роста.

Наша участь – все время быть в поиске новых решений. Кстати, директор театра Владимир Уваров это приветствует, он нам доверяет, не ограничивает в творческих исканиях и в то же время все делает для того, чтобы обеспечить материальную базу спектакля.

– Вы сказали, что знаковым автором для вас является Островский. По Островскому были поставлены оба ваши дипломных спектакля. В каких-то еще постановках произведений Колумба Замоскворечья вы принимали участие?

– Принимала. Это спектакль «Невольницы» по пьесе Александра Островского, который ставил Валерий Попов. В 2006 году Союз театральных деятелей Северной Осетии наградил меня за лучшую сценографию и костюмы к этому спектаклю.

Над спектаклем по драме Островского «Лес» я поработала и в Дигорском театре. Ставила его Роза Ясоновна Бекоева – очень интересный режиссер и замечательный человек. Мне всегда приятно было с ней работать.

– Вы работали с ней не один раз?

– Я преподаю в Колледже культуры историю костюма и технику сцены. Роза Ясоновна тоже там преподает. Когда она выпускала курс театрального отделения спектаклем «Маленький принц», я помогала им оформить постановку. Потом этот спектакль показывали в нашем театре на малой сцене. Мне очень приятно было еще раз поработать с Розой Бекоевой. Знаете, она удивительно преданный своей профессии  человек, буквально живет сценой и, без преувеличения скажу, служит для окружающих примером.

– Когда я общалась с актерами, то часто слышала от них такую фразу: «Я нашел своего режиссера». Или, наоборот: «Я не нашел своего режиссера». А как с этим у театральных художников?

– Точно так же, как и у актеров. Каждый художник должен найти своего режиссера. Ведь зрительный образ спектакля сценограф создает в соответствии с замыслом и постановочным планом режиссера. С полной уверенностью могу сказать, что я нашла своего режиссера. Это Валерий Михайлович Попов – главный режиссер нашего театра.

Мы начали с ним сотрудничать очень давно, когда я еще была студенткой второго курса художественного училища, а он вел театральную студию во Дворце пионеров. Помню, студийцы тогда выпускали сказку, и Валерий Попов попросил меня и двух моих сокурсников помочь оформить спектакль. С этого и началось наше совместное творчество. С тех пор вместе с Валерием Михайловичем мы выпустили уже около 20 спектаклей.

– И один из них – «Эти свободные бабочки» по пьесе Леонарда Гершина. Спектакль в июне этого года был показан в Орле на театральном фестивале «Ludi».

– Да, и весьма успешно. Он был признан лучшим спектаклем на большой сцене, лучшим во всех отношениях.

– И опять это была ваша общая победа. Скажите, Светлана, а над каким из спектаклей вам все же интереснее всего было работать?

– По правде говоря, затрудняюсь ответить. Потому что каждый новый спектакль – это для художника новое открытие. И никогда не знаешь, что у тебя в итоге получится. Каждый спектакль как рожденный тобой ребенок, к которому относишься с неизменной любовью. И это, несмотря на то, что не всегда может нравиться пьеса, автор. Тем не менее, всегда найдешь, за что зацепиться, и будешь работать на результат. Бывает, что все это приходит через слезы, трудности, их преодоление. Но, когда ты видишь, что зритель доволен, что  премьера удалась, ты по-настоящему счастлив. Премьера для театра – всегда праздник!

– А есть какая-то постановка, которую вы просто мечтаете оформить?

– Есть. Это сказка «Снежная королева», которую я люблю с детства. Я вообще с удовольствием работаю над детскими спектаклями. Все, что связано с детьми, приносит мне большую радость. Когда видишь горящие детские глаза, готов горы свернуть. Да и где, как не в сказке, можно оторваться на полную катушку! Что ни говори, все мы родом из детства.

Кстати, о детстве. Мне очень нравиться делать кукол, но, к сожалению, на это совсем не остается времени.

– Поделитесь, пожалуйста, с нашими читателями своими ближайшими планами.

– Ближайшие планы? Все мы сейчас готовимся к 140-летнему юбилею нашего театра. Это самые ближайшие планы, на это направлены все силы. А потом – выпуск новогодней сказки, которая называется «Королевская корова». Я уже работаю над эскизами. Ставить спектакль будет Вячеслав Вершинин. Как видите, все мои планы вращаются по театральной орбите.

Недавно во Владикавказ вместе со своим супругом Френсисом Шнейдером прилетела известный общественный деятель, доктор социологических наук, президент ассоциации «Друзья Осетии» в Швейцарии Залина Гуриати.

Этот приезд на историческую родину, а бывает Залина в Осетии ежегодно, стал для очаровательной «осетинской фрау» настоящим праздником. Она навестила близких ей людей, посетила селение Ногкау, где выросла и где живет ее мама, а также встретилась со своими верными друзьями – учителями школы №1 г. Беслан, которым помогает восстановить здоровье и всячески поддержать его после трагедии сентября 2004-го.

«Залина Гуриати стала первым человеком, которая вспомнила, что существуем еще мы, учителя, выжившие в этом пекле, – вспоминает педагог Зара Газюмова. – Она взяла на себя заботу о каждом из нас, и мы ей за это очень благодарны».

Войну в Южной Осетии в августе 2008-го эта ответственная, интеллигентная женщина тоже пережила, как собственную драму. И так – каждый раз, когда дело касается родного края, дорогих ее сердцу соотечественников, нуждающихся в заботе и поддержке. «Меня Господь послал на землю, чтобы помогать людям», – говорит Залина о своем предназначении в жизни. А доказательство этому – многочисленные благородные поступки. Она всегда помнит, что нужно творить добро, и делает это от души, безвозмездно и даже иногда в ущерб себе.

Незадолго до встречи с бесланскими учителями – участниками программы «Базель-Беслан» Залина ГУРИАТИ побеседовала с корреспондентом сайта «Осетия-Квайса» Мариной КАДИЕВОЙ.

– Залина, вы прекрасно и молодо выглядите. И все же, учитывая, что мы только познакомились, как к вам обращаться по отчеству?

– На Западе, как и по осетинским обычаям, не принято обращаться друг к другу по отчеству. Я от этого отвыкла и мне бывает даже неловко, хотя своим отцом Керимом очень горжусь.

– Договорились. Как долго вы в Осетии?

– Честно говоря, сколько бы я ни находилась на родной земле, мне всегда кажется, что это безумно мало. Вот и сейчас полное ощущение того, что многое я не успела, а скоро уже уезжать…

– Вы приехали повидать родных или с какой-то определенной целью?

– А увидеть родных и встретиться с учителями Беслана – это и есть моя цель. Для меня это очень важно, жизненно важно. С бесланскими женщинами судьба меня объединила еще в 2004-м, и вот уже семь лет мы дружим.

– Расскажите об этом. Как вам удалось растопить убитые горем сердца?

– В середине 90-х я организовала в Швейцарии ассоциацию «Друзья Осетии». В то время она была еще неофициальной, но работу свою уже начала. А потом, когда на Россию обрушилась инфляция, и было трудно жить, мы с друзьями начали собирать помощь нуждающимся Северной Осетии. Сначала хотели отправить гуманитарный груз, а когда выяснилось, что это очень дорого, решили привезти собранные деньги в республику и самостоятельно их распределить. Тогда мы помогли многим многодетным семьям, инвалидам, даже моей родной школе в с. Ногкау. На полученные средства учителя купили в школьную библиотеку необходимые книги за подписью: «Дар Залины Гуриати».

Позже, в 2004 году, когда случился страшный теракт в Беслане, я, как и люди во всем мире, восприняла это как свою личную трагедию. Мне было особенно тяжело потому, что я была далеко от Осетии – в Швейцарии. И у меня не было никакой иной возможности, кроме постоянных звонков на родину. В первый же день, еще 1 сентября, написала электронное письмо президенту Швейцарии и слезно попросила сделать что-нибудь, чтобы не допустить драматической для заложников развязки. Но, увы, все произошло так, как произошло…

После этого мы с мужем Френсисом долго думали уже о другом, как же помочь пострадавшим в Беслане – тем, кто выжил в этом аду. К этому времени общество «Друзья Осетии» было уже зарегистрировано, мы официально оформили его по законодательству Швейцарии, нашли членов правления, патронатную службу, открыли счет в банке. И уже в 2005-м году организовали свой первый проект.

– «Базель-Беслан»?

– Именно, так как мы живем в городе Базель, откуда все началось. При финансовой поддержке «Союза учителей Швейцарии» осенью 2005-го к нам приехала первая группа учителей – заложников школы №1 г. Беслана. Нам даже устроили официальный прием в Доме правительства кантона Базель.

– Почему решили помочь именно учителям?

– Потому что пострадавшим детям уделялось внимание, их возили в разные страны на реабилитацию, а вот о выживших в той злополучной трагедии учителях никто не вспоминал.

Первый раз к нам приехало 12 человек. Мы организовали психологические семинары, отдых, качественное лечение… Например, у многих были контузии, и ассоциация закупила им слуховые аппараты.

В первой группе была Неля Кайтова – молодая учительница, которая тогда, 1 сентября 2004 года, первый день вышла на работу. У нее имелись множественные ранения как внутренних органов, так и ноги. Пока спасали от одного, начал атрофироваться нерв в ноге. Ходить Неля не могла. Но в Швейцарии ей оказали помощь, спонсировали ортез – специальную обувь, и показали, как нужно лечиться. Неля два раза приезжала в Швейцарию, всеми силами боролась за полноценную жизнь. Она не хотела оставаться инвалидом, и вскоре у нее восстановилась походка, что для всех нас, конечно же, стало самым желанным и дорогим событием.

Людмила ДЗУЦЕВА, директор школы №1 г. Беслан

Первым человеком, который вообще вспомнил о том, что существуем мы, учителя, была Залина Гуриати. Она действительно поняла ключевой момент в период после трагедии: то, что категория педагогов оказалась полностью незащищенной. От нас требовали только одного – работать и работать. И никто даже не спросил, нуждается ли мы сами в серьезной реабилитации. А Залина это поняла. С тех пор мы с ней очень дружим и безумно ее любим. Как и Френсиса, который для нас является неотъемлемой частью Залины. Это как целое яблоко, которое невозможно поделить пополам.

Огромное спасибо им за то, что они делают, за то, что они не забывают про нас и всегда помнят, как важно делать добро. А Залина и Френсис относятся именно к той категории людей, которые все делают безвозмездно, от души и на радость людям. Дай Бог им здоровья, благополучия и долгих лет жизни. Пока они с нами, а мы с ними – у нас все будет хорошо!

– Сколько таких проектов с тех пор вы провели?

– Благотворительных – пять. Четыре –  «Базель-Беслан» и проект «Неля Кайтова».

– Это большой труд и большое дело. Наверно, вам помогают осетины, проживающие в Швейцарии?

– Тут нужно внести ясность. Все считают, что я возглавляю осетинскую диаспору в Швейцарии. Даже со «Стыр Ныхаса» ко мне обращаются по разным вопросам. Но «Друзья Осетии» – это не землячество осетин, а швейцарская культурно-благотворительная организация, построенная на швейцарском законодательстве, целью которой является ознакомление и сближение народов Осетии и Швейцарии друг с другом. В нее входят граждане Швейцарии.

– Ваша ассоциация занимается только благотворительностью?

– Еще и культурной деятельностью. В частности, в 2007 году «Друзья Осетии» организовали турне ансамбля «Маленький джигит» в Швейцарию. Благодаря поддержке главы республики мне удалось переговорить с директором Швейцарского управления по развитию и сотрудничеству, который помог финансово осуществить этот проект. Артисты «Маленького джигита» дали в стране 11 концертов, для них провели культурную программу, показали достопримечательности. Хотелось бы, конечно, пригласить к нам и другие творческие коллективы, чтобы жители Швейцарии имели полное представление о культуре и искусстве прекрасной Осетии.

– Залина, созданная вами организация – сфера вашей общественной деятельности. А где вы работаете?

– «Друзья Осетии», можно сказать, дело моей жизни. А вообще я сотрудничаю на мандатной основе с различными фирмами, консультирую их по вопросам, связанным с Россией. Из этого ответа понятно, что у меня нет такого регулярного дохода, который бы позволял оказывать еще большую помощь нуждающимся людям. Но для меня главное – делать, а не ждать лучших возможностей.

Я всегда стараюсь представить Осетию в хорошем ракурсе, рассказать, что это не «дикий» регион, а республика на Кавказе с интеллигентными людьми, где образованность и культура всегда были на самом высоком уровне.

Лариса АЗИЕВА, учитель школы №1 г. Беслан

Чтобы изыскать дополнительные материальные средства на очередной наш приезд, Залина организовывает специальные культурные вечера. Она рассылает письма влиятельным и не очень влиятельным людям Швейцарии, знакомит их с историей и культурой Осетии, с нашими традициями, кухней. А сделать это одной очень сложно.

Такие мероприятия Залина устраивает несколько раз в год. Многие скажут – прошло уже столько времени, все забыто… Может, глядя на нас, кто-то тоже так думает. Но мы-то сами знаем, что здоровье подорвано. И такие ежегодные реабилитации, которые для нас организовывает Залина, нам просто необходимы. Мы ей очень благодарны.

– Читателям нашего сайта будет интересно узнать, как вы вообще оказались в Швейцарии?

– Я окончила факультет иностранных языков в Северной Осетии, после чего поступила в аспирантуру МГУ на социологию. Сдала все кандидатские экзамены, но диссертацию в СССР защитить не удалось – кто-то донес руководству, что я уезжаю на Запад. А тогда насчет этого еще было строго. К счастью, мои экзамены и мою диссертацию признали в Швейцарии, поэтому я доктор социологических наук.

А уехала я в Швейцарию потому, что в 1980 году вышла замуж. Но неудачно. Зато потом я там же встретила свою настоящую судьбу, и вот уже двадцать лет душа в душу живу со вторым мужем Френсисом. Он даже немного говорит по-осетински, а понимает – еще больше.

– Как вас приняли в стране с такими высокими стандартами?

– Мне было легко, потому что я знала язык и была выдержанным идейным человеком. Все удивлялись, что я не бросаюсь на зарубежную роскошь. Даже по магазинам особо не ходила, хотя супруг давал достаточно денег. Пойду в магазин, куплю всем родным подарки…

Вела я себя, как дома, никогда не забывая осетинские традиции и обычаи, среди которых выросла. Первый раз, когда я испекла в Швейцарии осетинские пироги, то угостила ими всех своих соседей, объясняя им, что у нас так принято. Они смотрели на меня с вытаращенными глазами. Потом мы подружились.

Считаю, если жить по осетинскому этикету, в котором заложено много здравого смысла и нравственности, то тебя примут в любом обществе. Это абсолютно точно. Френсис тоже всегда удивляется, как я могу со всеми находить общий язык – с крестьянами в поле, с которыми собираю свекольные листья на «цæхæраджынтæ», или же с профессорами и дипломатами, обсуждая деловые вопросы.

– Каковы ближайшие планы на будущее?

– У «Друзей Осетии» есть несколько новых проектов. Но они пока не сдвигаются с мертвой точки, потому что еще не готовы спонсоры. Один из них – это «Бармельвайд-Фиагдон». Бармельвайд – это астмо-легочная клиника в Швейцарии. А у нас в Осетии ведь тоже есть известная подобная больница в Фиагдоне, где работают прекрасные врачи. Мне бы хотелось, чтобы врачи ездили друг к другу, помогали друг другу, набирались опыта, современных методик и т.д.

Я давно хочу наладить отношения между медицинскими академиями Швейцарии и Осетии, между нашими университетами, чтобы студенты могли приезжать и обмениваться опытом.

В Базеле есть очень хороший Центр естественных наук. Если бы осетинские студенты прилично знали хотя бы один иностранный язык, могли поехать туда и набраться опыта, было бы здорово.

Идей много. Хотелось бы привлечь инвесторов, со многими уже даже разговаривала. Если бы у меня была официальная поддержка из республики, я бы имела возможность вести деловые переговоры на должном уровне, чтобы реализовать различные экономические, академические, культурные и другие проекты.

– Будем верить, что все ваши идеи в скором времени воплотятся! А что бы вы пожелали Осетии и ее жителям?

– Мира и добра. Чтобы больше не случалось трагедий, чтобы люди полностью сосредоточились на созидательных делах, чтобы у них появилась возможность достойно работать, спокойно воспитывать детей, давать им образование. Чтобы и материально мы не нуждались, и духовно мы оставались богатыми. Пусть Осетии никогда больше не понадобится помощь!

Встреча с бесланскими учителями - это всегда радость. Владикавказ, июль 2011 г.

Недавно в Москве, в Центральном музее Великой Отечественной войны на Поклонной горе в рамках творческого проекта «Город воинской славы», посвященного 66-й годовщине Победы, состоялась выставка произведений из фондов художественного музея им. М.Туганова. Среди 150 живописных, графических и скульптурных работ известных осетинских мастеров прошлого и современности, отражающих тему Великой Отечественной войны и битву за Кавказ, были и работы талантливого художника-прикладника из Северной Осетии, члена Союза художников России Вадима ДЖИОЕВА.

Плодотворный на выставки год преподнес молодому творцу еще один большой сюрприз – возможность принять участие в традиционной 75-й международной выставке-ярмарке художественных промыслов во Флоренции в рамках года «Италия-Россия-2011». На ней Вадим Джиоев представил свою новую коллекцию эксклюзивных женских бронзовых украшений, чем сразил не только модных итальянок, но и настоящих ценителей высокого искусства.

Сам В. Джиоев от поездки во Флоренцию отказался под предлогом того, что «много работы», но был весьма рад услышать приятные отзывы о своем творчестве от вернувшихся осетинских коллег.

«Я люблю экспериментировать с металлом, а если удается создать еще и что-то особенное – бываю счастлив», – поделился своими мыслями с корреспондентом сайта «Осетия-Квайса» Мариной КАДИЕВОЙ мастер.

В его мастерской, заставленной авторскими работами – глиняными фигурками животных, осетинскими чашами, бронзовыми браслетами и предметами национального быта осетин, попавшими сюда из другой эпохи, понимаешь, что будущее у Осетии есть. Пока живы такие люди, небезразличные к родной истории, любящие ее и хранящие, искусство нашего горного края никогда не померкнет.

– Вадим, в каждой вашей работе, будь-то изящное украшение или топорик кобанской эпохи непременно присутствует традиционный орнамент, характерный духу того или иного времени. Когда-то вы сказали, что орнамент – это иероглиф, смысл которого для нас во многом потерян, и что старинные вещи мы сегодня воспринимаем больше как красивые, на которые приятно смотреть. Это действительно так?

– Я сказал, что раньше, когда люди работали с орнаментом, они знали его смысл. Орнамент – это определенный язык, и тот, кто его знает, умеет на нем разговаривать, способен его еще передавать. Сейчас этот язык утерян. И люди, грубо говоря, не понимая букв азбуки, пытаются делать из них какие-то узоры.

– Ваши работы и внешне, и по их внутреннему духу не отличить от подлинных древностей. Как вам это удается? Наверное, освоили технологию старинных ремесел?

– Учителями являются вещи. Древних мастеров уже нет, а работы их остались. Они и являются сегодня для нас настоящими учителями. Раньше люди делали обычные бытовые предметы, но уделяли им настолько много внимания, что в итоге эти предметы получались настоящим произведением искусства.

Посмотри на эти маленькие деревянные чаши, на то, как они сделаны?! Они же толщиной с бумагу! Еще в 19 веке русские путешественники писали, что осетины изготавливают удивительные чаши для пива. Я считаю, что сначала надо повторить вот такие вещи, а потом уже придумывать какие-то свои.

Надо уметь видеть прошлое и ценить его богатства, все лучшее, что в нем было. Да, ушло время, ушли люди, но они оставили после себя такое наследие, такие работы, которые обладают волшебным зарядом индивидуальности. Глядя на них, хочется все время стремиться к совершенству.

– Когда и почему вы решили стать художником?

– Мой отец, Герсан Джиоев, живописец. Он с детства мечтал стать художником и в свое время даже поступил в Академию художеств в Санкт-Петербурге. Окончил два курса, но вскоре по семейным обстоятельствам вынужден был бросить учебу. Позже, уже в зрелом возрасте, отец все же продолжил профессиональное образование в Краснодаре.

Помню, в доме у нас всегда стоял мольберт с кистями и красками, всегда была творческая атмосфера. Ведь и моя бабушка прекрасно лепила из пластилина. Лепила настолько хорошо, что я по сей день считаю, что таких необыкновенно красивых быков, каких делала она, я пока еще не сотворил. Когда бабушка рассказывала мне сказки, она обязательно сопровождала их этими лепными игрушками. Знаешь, когда ты видишь, как взрослый человек на твоих глазах все это творит, причем так легко и непринужденно, у тебя это откладывается в памяти на всю жизнь.

Например, часто, когда я рисую эскизы, моя старшая дочь Камилла садится рядом и пытается повторять за мной. Это ее личное желание и стремление чему-то научиться, которое меня только радует. Сегодня, глядя на ее графические работы (Камилла учится в Лицее искусств Владикавказа – прим. авт.), я замечаю, что у нее моя рука, мой почерк, хотя специально этому я ее не учил. Младшая, Ариана, ей скоро два годика, тоже обожает рисовать. Такие красивые кружочки делает… Поразительно. Вот и мне все, что делал мой папа, всегда безумно нравилось.

– Отец был живописцем, а вы все-таки избрали иной путь?

– Когда я учился в художественном училище во Владикавказе, с живописью у меня никогда проблем не было. Помню, был такой случай. Как-то работал я над своим полотном, а ко мне подошел Магрез Ильич Келехсаев и попросил встать. Он сел на мое место и тут же сделал несколько мазков акварелью. Раз, два, три… Я посмотрел на картину и не узнал ее, настолько она преобразилась. Магрез Келехсаев – мастер с большой буквы.

– Насколько мне известно, вы учились, как прикладник?

– Да, окончил училище как мастер по горячей эмали. А недавно, 11 июня, во время празднования Дня города, нашел свою дипломную работу, которую много лет не видел. Она хранилась в училище, потому куда-то затерялась, и вот нашлась, цела и невредима. Я так обрадовался!

– Неужели эта работа представляет для вас такую ценность? О чем она?

– Это большое панно по Нартскому эпосу из горячей эмали. А насчет ценности… Когда ты что-то делаешь, вкладывая душу, то такая работа всегда будет дорога.

– Забрали ее?

– Нет, дипломы же остаются в собственности художественного училища.

– И все же, почему выбрали именно обработку металла?

– В училище было всего три отделения – живописное, оформительское и обработки металла. Я выбрал последнее. По большому счету, на всех изучаются примерно одни и те же предметы. Если уж так хочется, в любой момент можно перевестись с одного отделения на другое. Здесь главное не это, а то, что ты получаешь качественное художественное образование.

Я, например, считаю, что каждому художнику необходимо быть еще и историком. Вот Махарбек Туганов был не только великолепным живописцем, но и хорошим историком. То же самое – Азанбек Джанаев. Поэтому их работы настолько убедительны,  и они в полной мере передают весь смысл осетинской культуры разных эпох.

– То есть свое второе образование – историческое – вы получили целенаправленно?

– Именно. История всегда была мне интересна. Считаю, искусство и история – это одно целое. Если больше знаешь о себе, о своем народе, о своем прошлом, то точнее и глубже можешь отразить любую тему художественными средствами.

Еще в училище мне удалось принять участие в нескольких археологических экспедициях. Археологом я не собирался становиться, но все увиденное стало настолько близким, что моментально меня заинтересовало. Это был интересный период – я стал реставратором, принял активное участие в создании археологического музея в Северо-Осетинском государственном университете…

Назим ГИДЖРАТИ

зам директора Института истории и археологии Северной Осетии

Я знаю Вадима Джиоева с тех пор, как ему было 16 лет, когда он пришел в археологическую экспедицию и начал вместе с нами раскапывать древние вещи. Через эти его руки, а потом и через знания, когда он стал студентом исторического факультета университета, писал курсовые и дипломные работы по древнему искусству, в него все эти годы проникал почерк древних мастеров.

Современному человеку, привыкшему к тому, что все вещи похожи друг на друга, что они не имеют ни национальности, ни этнического происхождения, уже сложно себе представить то, что они могут многое рассказать о прошлом. А вещи говорят только с теми, кто их понимает, кто их чувствует.

Работы В.Джиоева – не копии, они – продолжение того искусства, которое зародилось давно и расцвело в эпоху кобанской культуры более трех тысяч лет назад. Вадим, питаясь от тех корней, создает свое искусство. Он заставляет нас возвращаться к жизни предков, к тем знакам и символам, которые были в кобанскую эпоху.

Первая выставка работ Вадима Джиоева. Владикавказ, 1998 г.

– Прошло уже 13 лет с тех пор, как во Владикавказе состоялась первая выставка ваших работ. Что было достигнуто за эти годы? Изменилась ли тематика творчества?

– Многое было сделано. Я даже вернулся к некоторым вещам. Например, к работе с деревом, с которым не соприкасался в творчестве лет двадцать, с тех пор, как создал свои первые деревянные чаши.

– С чем связан такой длительный перерыв?

– Дерево требует очень больших трудозатрат. Я глубоко убежден, что настоящую осетинскую чашу, такую, какая она была много лет назад, можно сделать только вручную. И никакими другими способами. К сожалению, сегодня так думают немногие.

Хотя легких работ нет по определению, каждая требует приложения усилий, мне в творчестве тяжелее всего дается дерево. Это очень красивый и в то же время очень сложный, непредсказуемый материал.

Вообще, когда я занимался изучением резного дерева у осетин, много общался с известным ученым Виленом Уарзиати. Он и посоветовал заниматься этим серьезно. Я последовал его совету, работал в фондах. Вилен Уарзиати, кстати, был руководителем моей дипломной работы.

– Где вы берете дерево? Наверное, оно должно быть каким-то особенным?

– Это специальное дерево, которое обязательно должно быть спилено зимой, потому что в нем бывает меньше влаги. Из пород подходит абсолютно любое, но я лично предпочитаю работать с твердыми, такими, как горный клен, ясень, карагач.

– Сколько времени уходит на изготовление одной чаши?

– Сложный вопрос. Сам пытаюсь это понять… Не меньше недели – точно.

– У каждой вашей работы свой стиль. Вы следуете только традициям или привносите что-то свое тоже?

– Я – осетин и все, что я делаю, так или иначе связано со мной и с тем этносом, к которому я принадлежу. Не у каждого человека есть способности пойти в музей, что-то увидеть, понять, а потом еще и воспроизвести. Я, к счастью, из тех людей, которые могут материализовать увиденное. Нужно просто иметь воображение.

– В вашей мастерской постоянно кипит работа. Над чем сейчас трудитесь?

– На данный момент, как я уже говорил, работаю с деревом – делаю такие чаши, какие делали 100-200 лет тому назад наши предки. Это касается не только внешнего вида, но и того отношения, которое в них было вложено в то далекое время. Для меня чаша – не просто предмет быта, а нечто особенное, святое. А особенную вещь надо и делать особенно.

– Каждый из нас хотел бы иметь такие работы в своем доме. Их можно где-нибудь приобрести?

– Кое-что можно купить в магазинах. Но наши магазины ориентированы почему-то в основном на сувениры, а не на серьезные дорогие авторские работы. У меня есть много знакомых, которые вот уже много лет приходят ко мне в мастерскую и приобретают то, что им нужно непосредственно здесь.

– Вы долгое время сотрудничали с журналом «Кавказ», иллюстрировали его. Как сейчас обстоит дело с графикой?

– Графикой я занимаюсь постоянно. Беру бумагу, ручку и делаю эскизы. Эскизы не должны быть слишком хорошие, завершенные, они должны оставлять повод для размышлений.

– Ваша супруга – известный в Осетии искусствовед Мадина Атаева. Такой творческий союз помогает в работе?

– Мнение Мадины для меня самое важное. Она говорит мало, но всегда по делу, никогда не кривит душой. И никогда не скажет комплиментов просто так, только если это действительно имеет смысл.

– Чем еще увлекаетесь?

– Все, что связано с историей Осетии, кроме старинного оружия, – это мое хобби. Люблю приобретать древние предметы быта осетин, реставрировать их. В общем, все мои увлечения рано или поздно становятся моей работой.

– Глядя на все это многообразие раритетных предметов у вас в мастерской, чувствуешь себя, как в музее…

– Знаешь, мне бы хотелось создать свой музей, но чтобы он не напоминал кладбище каких-то вещей, бездушно лежащих на полках, а был современный, «живой». Еще хотелось бы открыть некую школу традиционных ремесел… Кое-какие задумки есть. Поживем, увидим…

– Этот год объявлен в нашей республике годом Махарбека Туганова. Что бы вы пожелали начинающим осетинским художникам, которые избрали путь к высокому искусству?

– Больше интересоваться историей, культурой осетин, не замыкаться на чем-то одном, не бояться экспериментировать. Пусть меньше будет неосуществимых вещей! Знайте, почти все в этом мире реально, главное – очень хотеть.

В мастерской художника чувствуешь себя, как в музее...

]]> http://osetia.kvaisa.ru/1-rubriki/03-vstrecha-dlya-vas/vadim-dzhioev-kazhdoe-moe-uvlechenie-stanovitsya-moej-tvorcheskoj-rabotoj/feed/ 0 http://osetia.kvaisa.ru/1-rubriki/03-vstrecha-dlya-vas/givi-valiev-snachala-mechtal-stat-xirurgom-a-potom-prikipel-k-teatralnoj-scene/ http://osetia.kvaisa.ru/1-rubriki/03-vstrecha-dlya-vas/givi-valiev-snachala-mechtal-stat-xirurgom-a-potom-prikipel-k-teatralnoj-scene/#comments Sun, 26 Jun 2011 05:36:33 +0000 admin http://osetia.kvaisa.ru/?p=29591

Ольга РЕЗНИК

Актеру Северо-Осетинского государственного академического театра им. В. Тхапсаева Гиви ВАЛИЕВУ всего-то 28 лет от роду. Несмотря на столь несолидный возраст, он является уже заслуженным артистом Северной Осетии и Кабардино-Балкарии, а также лауреатом всевозможных театральных фестивалей. Но дело не только и не столько в званиях, сколько в невероятной популярности этого молодого, талантливого артиста.

На сцене Гиви Валиев настолько неподдельно искренен, правдив и достоверен, что зрители невольно заражаются подкупающим обаянием его таланта. А талант этот проявляется во всем – во взгляде, пластике и даже красноречивом молчании. Гиви Валиев необыкновенно красиво двигается и замечательно исполняет искрометные кавказские танцы, чему я сама не раз была свидетелем во время гастрольных поездок труппы Осетинского театра в соседние Кабардино-Балкарию и Чечню.

А совсем недавно молодой артист обнажил еще одну грань своего таланта – в рамках проводящегося сейчас во Владикавказе Международного фестиваля искусств «В гостях у Ларисы Гергиевой» он дебютировал как режиссер-постановщик трагедии Федерико Гарсиа Лорки «Кровавая свадьба» на сцене государственного Дигорского драматического театра.

Наша встреча с Гиви Валиевым состоялась буквально через день после премьеры. И разговор, конечно же, первым делом зашел о постановке «Кровавой свадьбы».

– Как случилось, что вы вдруг надумали примерить на себя роль режиссера?

– Случилось не вдруг. Меня последнее время потянуло в режиссуру. Хочу поступать в ГИТИС – на режиссерский. А прежде хотел попробовать свои силы: готов ли я к этому.

– Как получилось, что премьера спектакля состоялась в рамках фестиваля «В гостях у Ларисы Гергиевой»?

– Я пришел со своей идеей поставить «Кровавую свадьбу» в Дигорском театре к художественному руководителю театра Ларисе Гергиевой. Захватил с собой макет, декорации, даже костюмы, которые сделала моя супруга Лариса. Она художник.

Честно говоря, не ожидал, что меня могут так поддержать. Уже через 15 минут Лариса Абисаловна разрешила постановку, сказав, что дает зеленый свет. Это было 21 апреля. Через два месяца спектакль должен был быть сдан. Мне сразу сказали, что его премьера пройдет в рамках фестиваля «В гостях у Ларисы Гергиевой».

А вообще я очень благодарен Ларисе Гергиевой и Анатолию Галаову за помощь и поддержку. Благодарен, что именно сейчас они меня поддержали. Потом я мог бы и перегореть.

Я очень благодарен и труппе Дигорского театра. В связи с тем, что на сцене Театра оперы и балета сейчас проходят фестивальные концерты, репетировать приходилось в позднее время – с десяти вечера до двух-трех часов ночи. Мне очень повезло, что на жизненном пути встретились такие замечательные люди.

Гастроли Осетинского театра в Грозном начались с танца Гиви ВАЛИЕВА.

– Если вы окончите ГИТИС и станете режиссером, то сами, надеюсь, не перестанете играть?

– Нет, что вы. Режиссер – это будет моя вторая профессия. А по первой я –  актер. И думаю, что навсегда им останусь.

Я вообще убежден, что хороший режиссер должен непременно пройти актерскую школу, чтобы знать сцену, нутро актера. Без этого вряд ли что получится. Либо надо быть хорошим психологом, либо вырасти в театре, либо пройти актерскую школу. Четвертого не дано.

– А об актерской профессии вы, должно быть, мечтали с детства?

– Не скажу, что с детства. Детство было заполнено другими драматическими событиями. Я родился и до семи лет жил в Тбилиси. Во время первой войны в Южной Осетии, когда и в самой Грузии начались гонения на осетин, мы приехали в Северную Осетию. Жили в селе Цалык. Там я и вырос, и школу окончил. Там, можно сказать, проходил свои университеты. Дело в том, что до приезда сюда ни по-русски, ни по-осетински я не говорил. А сейчас, как видите,  говорю, в том числе и на всех диалектах осетинского языка.

Одно время я мечтал стать хирургом. И, возможно, по окончанию школы поступил бы в медакадемию. Но в 11 классе я увлекся КВН, был капитаном школьной команды. Хорошо помню тот день, когда команды КВН Правобережного района соревновались в Беслане. Помню, как я ждал этого дня, как готовился, как волновался. Тогда и осознал, что лицедейство мне по душе.

Окончив школу, решил поступать в колледж культуры. Правда, не знал, что там готовят не актеров, а работников досуговых учреждений. В колледже я встретил Тамерлана Сабанова. Он-то и посоветовал мне попробовать поступать на актерское отделение факультета искусств СОГУ. А я, честно говоря, даже и не знал, что в университете готовят актеров.

Прошел все туры, сдал экзамены, поступил. Потом началась бурная студенческая жизнь. В ту пору мы все грезили стать звездами. К пятому курсу иллюзии, конечно, рассеялись. Когда пришел в театр, они и вовсе улетучились.

– А как вы попали в Осетинский театр? Ведь далеко не всем дипломированным актерам это удается.

– В дипломном спектакле «Кровавая свадьба», который ставила художественный руководитель нашего курса Лариса Цебоева, я играл роль Жениха.

– Так с «Кровавой свадьбой» у вас, оказывается, давние отношения?

– Да, мне очень нравится эта трагедия Гарсиа Лорки – накалом страстей, подлинностью чувств… Так вот, к нам на просмотр пришла исполняющая обязанности художественного руководителя Осетинского театра Мадина Григорьевна Плиева. Она мне сказала: «Приходите в сентябре. Мы вас возьмем в театр». Я считаю, что мне сильно повезло.

– И какой была ваша первая роль в театре?

– Я играл Барсука в постановке Валерия Цариева «Заячье счастье». Так в театре и началась моя жизнь – как в сказке.

Хлестаков - мечтатель и ухажер. Сцена из спектакля «Ревизор».

– Зрителям очень полюбился «Ревизор» Гоголя, где вы играете Хлестакова. Расскажите, пожалуйста, о работе над этой ролью.

– «Ревизора» в нашем театре начал ставить педагог Щукинского училища Александр Поламишев (светлая ему память). И мне опять очень повезло. Не было актера на роль Хлестакова. А в то время, когда проходил кастинг, шла репетиция «Заячьего счастья». Естественно, все мои мысли были о кастинге. Хотелось увидеть своими глазами, что это такое. И я увидел. Помню, Залина Малкарова вытолкала меня попробоваться. За кулисами я перекрестился и вышел.

Потом Поламишев сказал: «Хлестакова будет играть Валиев Гиви». В моей фамилии он сделал ударение не на первый, а на второй слог – для москвичей это кажется естественнее. Потом начались репетиции. Поламишев уехал. А доводил спектакль до ума уже Тамерлан Сабанов.

– И, насколько я помню, в 2006 году в номинации «За лучший дебют» вы получили премию СТД. И в том же году на фестивале «Сцена без границ» стали победителем в номинации «За лучшую мужскую роль» и получили профессиональную премию «Театральная маска Осетии».

– Да, было такое.

– Расскажите о ваших последующих ролях.

– Я играл Сигизмунда в постановке абхазского режиссера Валерия Кове «Жизнь есть сон» по Кальдерону. И мне опять повезло. Я вообще по жизни везунчик. Поначалу я был назначен дублером. Потом мы стали с Асланом Тигиевым вдвоем играть роль Сигизмунда.

Очень ответственно было показывать этот спектакль в Абхазии, где он идет уже 20 лет. Отправляясь туда на гастроли, мы даже декорации с собой не брали, играли, используя их декорации. А в Абхазии есть свой Сигизмунд, которого очень любят зрители. Но и мы не ударили лицом в грязь. Наш спектакль абхазам тоже понравился.

Позже я играл роль Ирбега в спектакле по пьесе Асахмата Айларова «Я тебя люблю, потом Жадова в «Доходном месте» Островского. Ставил спектакль Петр Глебович Попов – профессор кафедры режиссуры ГИТИСа. Жадов – натура цельная, борец за справедливость. Я вообще никогда не играл отрицательных персонажей.

– Кроме Хлестакова.

– А, по-моему, Хлестаков положительный. Вокруг него сплошь люди отрицательные, они хотели, чтобы их обманывали, и он их обманывал. А Хлестаков сам всего лишь озвучивал в пьяном виде свои мечты. Мечтал о деньгах, хорошей карете.

– Ну, в общем-то, это мечты современного молодого человека, если, конечно, заменить карету иномаркой.

– На то она и классика.

– Скажите, а спектакль «Черная бурка» по философской пьесе-притче Георгия Хугаева для вас, должно быть, знаковый?

– Еще какой знаковый. Вообще в моей жизни было пока два таких знаковых спектакля – «Ревизор» и «Черная бурка». «Ревизор» – это начало. А «Черная бурка» – продолжение, когда я уже знал, что такое сцена.

В роли пастушьего пса Тузара. Сцена из спектакля «Черная бурка».

– «Черная бурка» – спектакль необычный, интересна постановка режиссера из Нальчика Казбека Дзудтагова, который, к сожалению, рано ушел из жизни. Актерам приходится играть животных, среди которых кипят настоящие людские страсти. И все-таки это животные с присущей им пластикой. Пластика, движения пастушьего пса Тузара, роль которого вы играете, просто завораживают зрителей. Откуда такая гибкость, такое вживание в образ?

– В университете у меня был очень хороший педагог – Виктор Махарбекович Засеев, актер конного театра «Нарты». Он давал на пластику большие нагрузки… Виктор Махарбекович погиб во время схода ледника Колка вместе со съемочной группой Сергея Бодрова.

Работая над ролью пса Тузара, я понимал, что нужно будет изображать звериную пластику. Поэтому купил щенка, которого назвал Тузар, и наблюдал за ним, за каждым его взглядом, за тем, как он радуется, обижается. А обижался он знатно – мог целый день ничего не есть. Все это я и перенес на сцену.

Актер должен быть, как пластилин. Наблюдать за животными, изображать их повадки нас учили еще на втором-третьем курсах. В современном театре пластика очень важна. Актеры должны не только произносить тексты, но и уметь говорить телом.

– Нетрудно было изображать животных?

– С такими партнерами – нет. Вот, например Индира Бацазова, которая играет роль волчицы Чобры. Она сама по себе очень пластичная, всегда готова привнести в роль что-то новое. В результате у нас получился хороший тандем.

В 2009 году по линии СТД спектакль «Черная бурка» был отмечен как лучший спектакль года, а мы в Индирой стали победителями в номинации «За лучший дуэт».

– А в Кабардино-Балкарии в номинации «За лучшую мужскую роль» вы получили премию театрального фестиваля «Южная сцена». Что лишний раз подтверждает то, что с ролью вы замечательно справились. Скажите, Гиви, а в жизни вы на кого из своих персонажей больше похожи?

– Ой, даже не знаю. Правда, не знаю. Со стороны, говорят, виднее. Я требователен к себе и другим. Хочу, чтобы ко мне относились так же, как я отношусь. Не терплю, когда незаслуженно кого-то обижают, себя никому не даю в обиду незаслуженно. Друзей не теряю…

Пока репетиции. Ромео - Гиви ВАЛИЕВ, Джульетта - Ирина БОЦИЕВА.

– Некоторое время назад я с удовольствием присутствовала на репетициях  трагедии «Ромео и Джульетта», где вы играли роль Ромео. Спектакль так и не был сдан. Но роль Ромео вам удавалась. И чувствовалось, что вам близок этот образ.

– Да, спектакль не был сдан. Очень хотелось бы, чтобы он вошел в репертуар, пока я не состарился. Жду, когда начнем над ним работать. Мне очень нравилось решение режиссера Тамерлана Дзудцова. Казалось бы, после фильма Франко Дзеффирелли уже нечего сказать. Но мы пытались найти что-то между строк.

– В одном из интервью, когда вам пожелали в будущем примерить на себя роль Отелло, которую блистательно играл на осетинской сцене Владимир Тхапсаев, вы ответили, что лучше Ромео. А как насчет Гамлета?

– Теперь уже я сильно хочу сыграть эту роль. Наверное, уже дорастаю до Гамлета.

– Поделитесь своими творческими планами.

– Очень хотел бы сыграть роль Хасана, сына Гошамы в пьесе «Афхардты Хасана» Дабе Мамсурова. Там поднята тема борьбы за человеческое достоинство, тема справедливой мести.

– Вы считаете, что месть уместна в нашей жизни?

– Негодяев, если есть возможность, надо наказывать. Кстати, мне очень близок и образ Тимона Афинского. Когда мне будет лет 40, я бы хотел эту роль сыграть

–  Удивительно, но эта пьеса Шекспира была ведь совершенно «непостановочной».  А наш Георгий Доментьевич Хугаев поставил по ней замечательный спектакль. Тема, затронутая Шекспиром, как он сам рассказывал, тоже в какой-то промежуток жизни легла ему на душу. А как режиссер какие идеи вы хотели бы проповедовать? Что вас волнует?

– Волнует многое. Я почему выбрал для постановки «Кровавую свадьбу»? Потому что в ней – настоящие чувства, любовь, из-за которой проливается кровь. Сегодня страсти не в моде, браки все больше совершаются по расчету. Увы…

А мне бы хотелось показывать настоящие чувства, вообще все настоящее. Спектакль должен о чем-то важном говорить, может быть, призывать к совести. Если хоть один человек, посмотрев, к примеру, «Черную бурку», стал лучше, добрее, то мы свою миссию выполнили.

Пусть со сцены льется больше любви (в самом широком смысле этого слова). Ведь это же ненормально, когда кому-то становится плохо оттого, что другому человеку хорошо.

– Это называется «зависть». А вы с ней часто встречаетесь?

– Зависть имеет место быть. Но меня она только больше подстегивает к новым походам.

– Мы так много сейчас говорили о любви. Расскажите о своих любимых людях, своей семье.

– Семья у меня замечательная. Родители, брат всегда рядом, всегда и во всем меня поддерживают. Даже, когда я выбрал актерскую профессию, они меня не отговаривали, а, наоборот, поддержали.

То же самое могу сказать и о своей жене Ларисе. Она с пониманием относится к моей профессии. Когда я работаю над ролью, ограждает от бытовых проблем. Она художник, человек творческий. Она понятна мне, я – ей. Все свои работы я посвящаю своей любимой супруге.

– Ну, что ж, приятно это слышать. Замечательно, когда у человека есть любимое дело, которому он служит, и когда у него крепкая семья, надежный тыл. Мы желаем вам, Гиви, большого человеческого счастья и новых творческих успехов.

Римма ГУГКАЕВА

Талантливый человек может хорошо делать многое. Это в полной мере относится и к Тимуру ИЛАЕВУ, уроженцу города Ардон, обладателю великолепного голоса и «золотых» рук. Тимур – певец-тенор, а в свободное время увлекается рисованием и вырезанием музыкальных инструментов из дерева. И если пению он обучался у опытных педагогов, то дар рисования развивал в себе сам.

Учился Тимур Илаев во Владикавказе в училище искусств им. В.Гергиева на вокальном отделении. Окончил его в 2005 году. Затем поступил в Краснодарскую консерваторию. Но по семейным обстоятельствам спустя год ему пришлось оставить вуз. С 2006 года Тимур Илаев является солистом Государственного театра оперы и  балета Северной Осетии, а с 2007-го – работает в Северо-Осетинской филармонии. Кроме того выступает в качестве певца-иллюстратора в Лицее искусств и является солистом вокально-инструментального ансамбля «Къона».

– Тимур, почему ты решил заняться вокальным искусством? И почему тебе так по душе осетинская народная музыка – факт, который просто бросается в глаза?

– Возможно, это наследственное. Еще мой дед Григорий Кулаев пел осетинские героические песни. Сейчас они близки и мне. Раньше ведь не было таких театров, которые есть сейчас. Однако было больше одаренных голосом людей, показывавших свое мастерство на торжествах, свадьбах, куывдах. И, что интересно, ими заслушивались и стар, и млад.

Эти мелодии не похожи ни на что другое, им нет аналогов. Если взять тот же дыууадæстæнон фæндыр (осетинская 12-струнная арфа) – на нем осетинская музыка звучит совершенно иначе, мелодичнее. Мы привыкли к доули и гармошке, а ведь это не осетинские инструменты. Гармошка – вообще татарское изобретение. Доули – грузинский инструмент. Наши: хъисын фæндыр (национальный струнный смычковый инструмент), дала-фæндыр (национальный щипковый инструмент), дыууадæстæнон, лалым-уадындз (волынка).

– Возродить осетинскую национальную музыку – эту цель ставит перед собой ансамбль «Къона», участником которого ты являешься? Как вообще возникла идея собрать коллектив, исполняющий песни на традиционных осетинских музыкальных инструментах?

– Вообще ансамбль появился спонтанно. Я должен был представить номер в номинации «классический вокал» в рамках международного фестиваля сценического искусства «Южная звезда», который проводился в феврале этого года в Ростове-на-Дону. Но узнал, что в программе фестиваля есть и номинация «Земля родная» (фольклор). Тогда я предложил своему другу Таймуразу Березову принять в нем участие в качестве ансамбля, так как он виртуозно владеет старинными музыкальными инструментами. В состав ансамбля вошла еще Нати Тедеева. Так мы и поехали на конкурс, в котором завоевали второе место.

– Именно после этого конкурса вас пригласила в Москву осетинская община…

– Да, мы приняли участие в концерте «Легенды Осетии» для любителей этнической музыки, а затем выступили непосредственно в осетинском землячестве. Нашу поездку тогда оплатил Арсен Фадзаев, которому мы очень благодарны. Он стал единственным человеком, который протянул нам руку помощи, хотя мы обращались ко многим.

– Почему именно «Къона»?

– В слове «къона» наиболее сильно отражена осетинская культура. Близкое ему по значению слово в русском языке – это «очаг», но все равно оно не раскрывает полностью его смысла.

– В Москве ваше выступление вызвало восхищение у зрителей. А много ли ценителей традиционной осетинской музыки у нас в республике?

– Радует, что сейчас таковых становится все больше. И особенно отрадно, что среди них много молодежи. Но проблема в том, что молодые люди нечасто имеют возможность слушать эти песни, потому что мало исполнителей.

– А не хотели бы вы профессионально записать ваши мелодии?

– У нас это в планах. Но все, как обычно, упирается в финансы. Пока же у нас есть только несколько любительских записей. А найдутся спонсоры – запишем и профессионально.

– Существуют ли какие-то особые подходы к исполнению народных песен?

– Вообще трудно переключаться с классического репертуара, который мы исполняем в опере, на национальный вокал. Потому что это совершенно разные вещи. К примеру, при исполнении народных песен нет возможности применять академические приемы и наоборот.

– А какие проблемы, на твой взгляд, имеют место в сфере музыкального искусства Осетии?

– Начнем с того, что на нашем радио крутят все что угодно. Нет специального худсовета, профотбора. Таким образом, любой желающий, имеющий на это средства, может спокойно записать свою песню, независимо от того, есть у него голос для этого, или нет. Если же попытаться вернуться в прошлое столетие, то можно вспомнить, что на радиостанциях крутили исключительно профессионалов. Сейчас же нас кормят некачественной музыкой. Должен быть конкурс, чтобы молодежь воспитывалась на качественной музыке, на нормальном уровне. А у нас наоборот идет полная деградация в этом плане. Обыватель думает: если этого артиста крутят, если он выступает на концертах, значит, он хорошо поет.

Но дело в том, что они не знают другого уровня. Сейчас осетинские песни исполняют под дагестанские, ингушские мелодии! Делается аспект на популяризацию этих песен за счет того, что под них танцует молодежь. А молодежь наша танцует сегодня исключительно лезгинки. А осетинскому человеку вообще исторически никогда не были позволительны такие дерзкие танцы. Осетинская культура проявлялась всегда в сдержанности. Что может быть красивее симда?!

– Расскажи о своем хобби – вырезании осетинских музыкальных инструментов из дерева.

– Еще с детства я испытывал тягу к рисованию, работе с деревом. На мой взгляд, это в человеке просыпается генетика. Ведь наши предки практически все делали собственноручно: и чашу пивную, и стол, и уздечку. Они же не обучались всему этому в художественных училищах!

Как-то я был в сувенирном магазине и увидел там искусно сделанную осетинскую пивную чашу. Узнал, что ее автором является Сослан Моураов, который кроме того изготавливает музыкальные инструменты, и захотел поучиться у него мастерству. Таму, который был знаком с Сосланом, привел меня в его мастерскую, после чего я начал помогать ему в работе и заодно перенимать опыт. Через некоторое время мне удалось смастерить свой собственный инструмент, который, к моему удивлению, хорошо зазвучал.

– А что необходимо для того, чтобы инструмент зазвучал именно так, как должен звучать?

– Естественно, к нему есть определенные технические требования, нужно соблюдать и свои музыкальные законы. Кроме того у каждого резчика существуют свои тонкости работы. К тому же немалую роль играет материал, из которого делается инструмент. Обычно они вырезаются из клена. И, конечно, успех зависит от душевного настроя мастера, от того, какие эмоции вкладывает он в свое творение.

– Сколько времени уходит на подготовку одного такого творения?

– Примерно месяц, потому что все делается вручную, без станков. Собственных готовых музыкальных инструментов у меня пока немного. Сейчас работаю всего лишь над вторым. Я решил сделать его в скифском варианте, с изображением головы барса. К такой мысли меня натолкнула поездка в горы, куда я отправился для того, чтобы отвлечься от будничной суеты.

– А ты не задумываешься о том, чтобы делать инструменты на продажу?

– Пока я хочу сделать их для нашего ансамбля. Но в перспективе можно было бы. Но не продавать соседним республикам, как это делают некоторые… Обидно, что нашим людям, от которых что-то зависит, эта культура не нужна, в то время, как  посторонние чуть ли не становятся в очередь за приобретением наших традиционных музыкальных инструментов. Это, считаю, то же самое, что продать свою культуру.

– Каким ты видишь себя в будущем?

– Человеком, живущим в единении с природой. Хочу встретить свою старость в горах Осетии.

*   *   *

Песни в исполнении ансамбля «Къона» можно послушать в разделе «Аудио»

Интервью с ведущим архитектором Северной Осетии Русланом АЛИКОВЫМ мы продолжаем его рассказом о творческой юности, проведенной в Санкт-Петербургском государственном академическом институте живописи, скульптуры и архитектуры  им. И. Е. Репина, а также о том, как он лично способствовал открытию во Владикавказе архитектурного факультета. Этот шаг внес весомый вклад в подготовку профессиональных зодчих в Республике Северная Осетия-Алания.

Быть архитектором тяжело, но интересно

– В прошлом году вы отмечали сорок лет творческой деятельности. Как архитектура стала главным делом всей вашей жизни?

– С детства я любил рисовать. Именно поэтому, будучи в восьмом классе, поступил в педучилище на художественно-графическое отделение. Поступая, я хотел стать художником, живописцем. Получил даже красный диплом. Но потом понял и решил, что мне все-таки ближе архитектура.

Так в 1968 году мои творческие искания продолжились в Санкт-Петербургском государственном академическом институте живописи, скульптуры и архитектуры  им. И. Е. Репина. По рисунку и живописи я был достаточно подготовлен, а математику и физику пришлось подучить. Экзамены сдал нормально и поступил.

– Академия – это серьезно. А кто вам преподавал?

– Ведущим моим педагогом был Игорь Иванович Фомин – Народный архитектор СССР. Рисунок, например – племянник заслуженного художника Северо-Осетинской АССР, лауреата Государственной премии им. Коста Хетагурова Батыра Калманова. Ректором  института был отец  моего преподавателя – Виктор Орешников. А сестра Батыра Калманова была его супругой. В Русском музее даже есть ее портрет – «Портрет жены художника» (автор В.Орешников).

Вообще преподавателей было много, да и группа была большая – 60 человек.

– Осетины среди них были?

Архитектурно-скульптурный дуэт - Руслан Аликов и Владимир Соскиев.

– На архитектурном вместе со мной учился выходец из Осетии Юра Евдокимов, курсом выше учился Заур Губаев, а и на живописном отделении наших было много. В это время как раз оканчивали академию Шалва Бедоев и Мурат Кабулов. Эльбрус Саккаев был в творческой мастерской (в аспирантуре). Кстати, со мной одновременно на живописный факультет поступили Магрез Келехсаев, Константин Калаев, на скульптурный – Костя Хадиков. Все мы дружили и общались.

– Конечно. Архитекторам вообще везде тяжело учиться. В ГМИ, например, все знают, что самый сложный – архитектурный факультет. После окончания я год прослужил в армии, а потом в 1975-м вернулся по распределению на родину и начал работать.

– Где служили?

– Недалеко от Академии художеств – в Академии тыла и транспорта.

– А работать начали?

– В проектном институте. Тогда он назывался «Севосгипрогорсельстрой».

– То есть работа в Осетии вас ждала…

– А тогда всех направляли. Без работы никто не оставался.

– Ваши первые серьезные проекты?

– Довольно быстро мне удалось сделать проект, который осуществился – это аэропорт. Знаете, многие проекты тогда «легли» на полку, а вот аэропорт реализовали. Вначале, когда решили строить аэропорт, взяли типовой проект. Их было несколько.

– Что значит «типовой»?

– Это один и тот же проект, по которому строят в разных городах. Республика решила, что нехорошо иметь аэропорт, который будет похож на другие. Объявили конкурс на то, чтобы переделать существующий проект. На этом конкурсе я выиграл. Это было в 1977 году. А в 1982-м аэропорт уже заработал. Тогда ведь было много рейсов. Не считая Москвы и Ленинграда, самолеты летали в Волгоград, Казань, Киев, Шевченко, Ереван, Тбилиси…

– Как вы считаете, не пора ли уже его реконструировать?

– Конечно, пора. Более того, у меня есть предложение по реконструкции. Правда, неизвестно, кто будет его финансировать, сейчас же здание аэропорта в частных руках. Кстати, взлетно-посадочные полосы принадлежат государству, а все здания – частному лицу. Нонсенс, по-моему.

Таланты в Осетии рождаются часто

– Вы стояли у истоков создания кафедры архитектуры Северо-Кавказского горно-металлургического института. С чего вдруг решили преподавать?

– В 1985 году я был избран председателем Союза архитекторов Северной Осетии. А у каждого председателя, как вы знаете, должна быть определенная программа, которую он стремится реализовать. Одной из главных целей я наметил себе создание условий для получения архитектурного образования в нашей республике, чтобы в полной мере обеспечить Осетию специалистами в этой области.

В то время ректором Северо-Осетинского государственного университета был А.Галазов. Я знал, что он собирается открывать какие-то новые факультеты, и направился к нему со своим предложением. Галазов попросил подготовить записку с обоснованием того, почему именно архитектурный факультет. Я подготовил такую записку. Он долго думал и в итоге заявил, что  организовать подготовку архитекторов – накладно и трудно, что это требует привлечения многих специалистов со стороны. В итоге открыл факультет искусств.

Моя идея повисла в воздухе. Потом, когда ГМИ решил замахнуться на статус университета (а университет должен быть многопрофильным), он обозначил список необходимых новых специальностей, среди которых была архитектура. ГМИ подал заявку в Москву, там дали разрешение и прислали специальную комиссию. Комиссия все посмотрела и заявила, что под создание факультета нет достаточной базы. Тем не менее, официальное разрешение уже существовало, и даже были проведены первые вступительные экзамены.

Ректор института З.Хадонов попросил меня найти достойную кандидатуру на должность заведующего кафедрой. Я поехал в Москву вместе с архитектором Болиевым уговаривать москвичей. Те упорно не соглашались работать в Осетии и посоветовали набрать специалистов в Казахстане и Узбекистане. Короче говоря, один человек из Казахстана, доктор архитектуры В. Сидоров, согласился-таки приехать во Владикавказ и посмотреть все на месте. Он прибыл, но договориться с ним не сумели. Тогда Зураб Мусаевич сказал мне: «Раз ты никого не нашел, берись за дело сам!» Вот я и стал заведовать кафедрой архитектуры. Выпустил пять поколений студентов, но в 2005 году подал заявление об уходе с должности.

Кафедра архитектуры СКГМИ.

– Надоело?

– Нет. Дело в том, что это сложно, так как не только архитектурную практику, надо и науку развивать. Я посчитал, что возглавить кафедру должен архитектор с опытом научной работы. А мне защищаться уже поздно, и некогда.

– Но в институте вы все же остались?

– Да. Я преподаю проектирование и читаю лекции по социальным и экологическим основам проектирования.

– Что ближе, преподавательская или собственная творческая деятельность?

– Все это взаимосвязано. Например, когда у меня не хватало времени проектировать, я чувствовал, что мои слова имеют меньше веса для студентов. И, наоборот, занимаясь проектной практикой, я вижу, что ко мне прислушиваются. Молодые люди знают, что я не просто с книжек говорю.

– Наблюдая за разными поколениями студентов, как вы оцениваете их знания сегодня?

– Нашим студентам не хватает фундаментальной теоретической подготовки.

– А если говорить о таланте?

– Талантов много. В Осетии они рождаются так же часто, как и в других регионах. Конечно, студенческие работы, как правило, радикальные и зачастую невыполнимые. Но в них всегда бывает что-то оригинальное, что можно с применить на практике.

– Архитектором можно научиться быть или им нужно родиться?

– В первую очередь, надо иметь способности. А дальше уже работать над собой.

– Какой своей работой больше всего гордитесь? Какая самая удачная?

– Если бы проект Бесланского мемориала реализовался, я был бы несказанно рад.

– Чем предпочитаете заниматься в свободное от работы время?

– Люблю ходить по горам. Когда-то даже мечтал подняться на Казбек, но пока не удалось.

– И напоследок, ваши ближайшие планы на будущее?

– Сейчас приступаю к проектированию краеведческого музея в Цхинвале. И своим студентам тоже дал задание сделать проекты на эту тему. Думаю, для Южной Осетии это мог бы быть ценный объект.

– А как Вы относитесь к исторической застройке нашего города?

– Старую архитектуру нашего края надо сохранять, но и новое строить необходимо. Сочетание исторической основы и новой полезной архитектуры – это и есть, на мой взгляд, будущее современной архитектуры возрождающейся Осетии.

Ведущий архитектор Северной Осетии, член Союза архитекторов России, профессор кафедры архитектуры Северо-Кавказского горно-металлургического института, лауреат премии Совета Министров СССР, зонального смотра-конкурса лучших архитектурных произведений 2007 года в г. Ставрополе и всемирного Триеннале архитектуры «INTERAR

За это время он успел побывать в должности главного архитектора РСО-Алания и председателя Правления Северо-Осетинской организации Союза архитекторов России (сейчас он  является заместителем председателя), Заведующего кафедрой архитектуры СКГМИ, был удостоен медали им. И.Жолтовского «За выдающийся вклад в архитектурное образование»… Все это лишь часть профессиональных заслуг Руслана Харитоновича – человека, беззаветно преданного своему делу, оставившего заметный след в градостроительной летописи нашего горного края.

Еще в начале творческой деятельности Руслан Аликов спроектировал аэропорт города Владикавказ, участвовал в проектировании Республиканской клинической больницы, готовил генеральный план Моздока и многих других населенных пунктов Северной Осетии. А в конце прошлого года на московском архитектурном фестивале «Зодчество-2010» был удостоен диплома Союза архитекторов России за комплекс, посвященный жертвам схода ледника Колка.

Об этой работе, о многочисленных перипетиях на пути реализации проекта Бесланского мемориала, о годах творческой жизни Руслан АЛИКОВ рассказал корреспонденту сайта «Осетия-Квайса» Марине КАДИЕВОЙ.

Солнечный зайчик, который растопит опасный лед

– Несколько лет вы работали над архитектурными аспектами решения проблем Кармадонского ущелья после схода ледника Колка, за что впоследствии получили признание российских коллег. Поделитесь своей авторской концепцией?

– Вы правильно подметили – это именно авторская концепция, поскольку она никем не заказывалась и не продвигалась. С момента схода ледника Колка я, как многие специалисты в других областях, долго думал над этой проблемой. И как архитектор попытался со своей стороны тоже ее решить. Мне видятся два пути. Первый заключается в том, чтобы создать такие условия, когда люди уже никогда не будут бояться этого ледника, а второй  – сохранить память о нем на века. На мой взгляд, мне удалось соединить оба этих пути в одном проекте.

– И в чем же такое двуединство проявляется?

– Мемориальный комплекс Кармадонского ущелья представляется мне в виде стройных рядов из зеркальных щитов на восточной створке Кармадонских ворот, которые поворачиваются за солнцем и направляют лучи на поверхность ледника Колка. По одной из будущих легенд, а легенды в горах рождаются сами, ряды воинов, выставивших перед собой зеркальные щиты – это своеобразная форма присутствия многочисленных жертв ледника,  объединившихся для защиты своих потомков от очередной ледниковой агрессии.

Из истории мы знаем о зеркалах Архимеда, с помощью которых были подожжены римские корабли, а из мифологии – зеркальный щит Персея. По моему замыслу, зеркала, направляющие солнечные лучи на поверхность ледника, должны стать отличительной особенностью почти всех  сооружений Кармадонского ущелья – жилых, общественных, технических. Запрограммированный поворот зеркал вокруг вертикальной и горизонтальной осей может выполняться за счет энергии смонтированных с зеркалами солнечных батарей. От направленных лучей солнца ледник будет таять, процесс накопления ледовой массы замедлится, а, по мере увеличения числа отражателей, может прекратиться полностью. В идеале, угроза катастрофических сходов ледника Колка станет достоянием истории.

Невзрачный, малозаметный ледник, высвеченный большим солнечным зайчиком, перейдет в категорию самых заметных ледников Кавказа и станет еще одной  достопримечательностью республики. Он будет заметен не только из Кармадонского ущелья, но и со всей Осетинской равнины, так как в его ложе, находящемся на высоте более 3000 метров, за счет направленных солнечных лучей создастся особый благоприятный микроклимат. Это позволит разместить там приют для адаптации альпинистов перед восхождениями на вершины Казбека, Джимарай-Хох, Сау-Хох и Майли-Хох.

– Вы заинтриговали. И, уверена, не только меня…

– Освободившись от висящего над ним ледового дамоклова меча, Кармадонское ущелье получит мощный импульс для развития рекреационных и лечебных учреждений. Мемориальный музейный и исследовательский комплекс, который может разместиться в центре ущелья, станет для российских и зарубежных исследователей научной базой изучения ледниковых и поствулканических геологических процессов не только Казбеко-Джимарайского горного массива, но и всего  Кавказа.

Пучки ярких солнечных лучей станут символом заинтересованного внимания к леднику ученых, туристов, художников, поэтов, и будут будоражить память людей – память о великом бедствии и грандиозном явлении природы.

– Как долго рождалась столь неординарная идея?

– Года два. Я прочитал три книги известного геолога, профессора М.Г.Бергера. Как-то мы разговаривали с ним на эту тему, и он сказал: «Ты интересуешься Колкой? Тогда я дам тебе необходимую литературу». Это была пока еще только первая его книга, в которой он описывал историю ледника. Позже вышла вторая, потом третья…

Все это время я думал, как полученные знания можно реализовать в работе. Посмотрел на месте расположение ледника. Увидел, что источник бедствия и скала, защитившая равнину (Кармадонские ворота), находятся друг против друга. Мысли, конечно,  возникали разные. В итоге я пришел к тому, к чему пришел.

– В одиночку?

– В соавторстве со мной работал сын Олег, он тоже архитектор.

– Каково будущее вашего совместного проекта? Оно вообще есть?

– Представленный проект является пока лишь гипотезой, которая требует тщательного анализа всех природных и технических факторов, строгих научных расчетов, а также учета современных технических и технологических возможностей. Я подал заявку на грант. Посмотрим, может, что-то да получится. Для скрупулезного исследования этого вопроса надо привлекать многих специалистов, нужно финансирование.

– А как с этим проектом вы попали на ежегодный фестиваль «Зодчество-2010»?

– Проект у меня был, и я его послал на фестиваль. Правление Союза архитекторов России посчитало, что он достаточно интересен, и наградило проект дипломом.

«Санта-Барбара» с трагическим концом

– Среди других ваших наград имеется и серебряная медаль Международной академии архитектуры за проект Бесланского мемориала. А как складывалась судьба этого проекта?

– Изначально, когда после теракта 2004 года, поспешно, без продумывания программы и желаемых результатов, объявили российский конкурс на создание проекта мемориального комплекса в память о жертвах Беслана. Руководство нашей республики настаивало, что конкурсные работы должны быть готовы не позже, чем через месяц. В Союзе архитекторов России деликатно объяснили, что за такое короткое время подобного рода конкурсы не проводятся. В октябре 2004-го состоялся съезд Союза архитекторов России, на котором мы, его члены, заявили, что, во-первых, срок проведения конкурса должен быть минимум год, а, во-вторых, конкурс должен быть всемирным, а не только всероссийским.  Но Союз архитекторов ничего не мог поделать, заявив, что «республика желает срочного решения вопроса».

В ходе долгих споров стороны все же договорились на сроке в три месяца. Но вообще-то для такого масштабного мероприятия три месяца тоже очень мало. Потому что, прежде чем приступить к работе, нужно для начала «переварить» весь ужас произошедшей трагедии в голове. А сделать  это весьма непросто даже сегодня, по прошествии нескольких лет.

– И все же вы решили принять участие в битве проектов?

– В конкурсе я не думал участвовать, поскольку еще не осознал, что произошло на моей родной земле. Да и никто тогда не понимал. В итоге спустя три месяца не было подано ни одного проекта, как я и предполагал.

Время, отведенное на конкурс прошло, проектов не было… Тогда срок был продлен еще на три месяца. В результате по России было подано 18 проектов. Кстати, из Северной Осетии не поступило ни одного.

– Как так?!

– Вот так. Более того, состоялось рассмотрение всех предложений и в республике пришли к выводу, что нет ни одного проекта, который можно было бы реализовать.

– Что же потом?

– После этого уже объявили международный конкурс, решив заказать проекты конкретным людям. Из России заказы получили три московские компании, а вот зарубежные архитекторы посмотрели условия конкурса и отказались. В частности, американскому архитектору Даниэлю Либескинду, который в свое время выиграл конкурс в Нью-Йорке после теракта 11 сентября, тоже предложили участвовать. Но он отказался. Таким образом, участников получилось трое. Кстати, одним из них был наш земляк, известный скульптор Лазарь Гадаев, которого сегодня, к сожалению, уже нет в живых.

– Какие же условия не устроили иностранных коллег?

– Надо полагать, временные рамки, состав жюри, размеры премии…

Дело в том, что потом на рассмотрении готовых трех проектов, проходившем в Москве, тоже пришли к выводу, что нет работы, которую бы стоило воплотить в жизнь. Жюри решило продолжить обсуждение непосредственно в Беслане, дескать, вдруг пострадавшим какой-то вариант понравится, и его захотят оставить. К моменту, когда проекты выставляли в Бесланском  Дворце культуры, у меня уже была готова своя, собственная модель мемориального комплекса.

– То есть вы трудились вне конкурса, просто исполняя свой патриотический долг?

– Можете это так назвать. Знаете, я решил выставить вместе с теми тремя московскими проектами и свою работу. Они провисели во Дворце культуры в Беслане около месяца, и никто из руководства республики не удосужился обратить на них внимание. Неужели так трудно было провести официальное обсуждение, выработать общие замечания? Я сам неоднократно обращался в разные республиканские инстанции, чтобы они организовали открытую дискуссию. Все впустую. Проекты висели, на них попадало солнце, в итоге они выцвели, пожухли и, в конце концов, авторы их забрали.

Когда реакции со стороны республики не последовало, организаторы взяли и назначили выигравшим одного из тех троих – московского архитектора Бориса Улькина. Назначили просто так, не собирая жюри. Сказали: «Вот проект. Его и будем строить». Улькин приехал на место трагедии, встретился с руководством, с матерями Беслана. Те идею не до конца одобрили.

А я, например, задал вопрос одному из должностных лиц, которому в то время было поручено курировать этот вопрос: «Где написано, что Улькин выиграл конкурс?» Он сослался на решение жюри в Москве! Но на просьбу показать документ, нужный протокол не обнаружился ни во Владикавказе, ни в Москве…

Что поделать, Улькин, так Улькин, в конце концов, в его проекте был определенный интерес. Архитектор приступил к работе, но в скором времени умер.

– Почти детективный сериал…

– …В котором до сих пор много непонятного. После смерти Б. Улькина в Москве сообщили, что он перед смертью завещал продолжить проект другому московскому архитектору Михаилу Крышталю. Крышталь привез свой вариант, немного измененный, показал его в Правительстве, в Беслане… Опять-таки никому он не понравился.

А до этого я передал председателю правительства Николаю Хлынцову свой проект, чтобы тот показал его главе республики Т.Мамсурову. И, вроде бы, Мамсуров проект одобрил. Когда вариант Крышталя не пришелся по душе, стали интересоваться моей работой. В Беслане проект понравился, но мне сказали, что, так как расследование теракта еще не завершено, они бы не хотели «терять школу» (по моему замыслу предполагается снос большей части школы, сохраняется только спортзал).  «Если сделаешь такой же проект, но с сохранением здания школы, тогда мы будем за», – вынесли свой вердикт матери Беслана и написали Мамсурову соответствующее письмо.

Естественно, я подготовил другой вариант, но сам понимал, что он слабее, чем первый. Тем не менее, его представили в Беслане, где он был единогласно одобрен. Шел 2008-й год. Проект мне заказали.

– Что это значит?

– Значит, что я подписал с Правительством республики контракт, по которому меня обязали за невероятно короткий срок  – полтора месяца – выполнить проект.  Учитывая предельно сжатые сроки, не дожидаясь аванса, я  срочно приступил к работе.

Однако через какое-то время выяснилось, что республика заказала в Москве такой же проект. Мне платить не собирались, а в Москву отправили аванс. На дворе 2011-й, а до сих пор общественности непонятно, что же собираются делать на месте трагедии. Хотя деньги в столицу улетели.

– Вы ничего не предприняли?

– Написал письмо в Управление капстроительства республики, отвечавшее за исполнение условий контракта, что у меня на руках договор, что я уже выполнил часть работы. А мне ответили, что в договоре есть пункт, предусматривающий началом работы момент перечисления аванса. И, мол, если аванс не перечислили, то я зря работал.

– А что же матери Беслана? Ведь они одобрили представленный вами вариант?

– Их успокоили, сказав, что проект заказан в Германии, что работать будут немцы, что школу сохранят. Кстати, немцы сюда приезжали. Их пригласили для  проведения работ по консервации здания школы, чтобы не шло дальнейшее его разрушение. Как мне позже передали, немцы интересовались – какова же концепция всего этого, ведь консервировать надо, как говорится, «под что-то». А концепции-то нет. Я, конечно, мог бы представить им свою – у меня она есть.

– Расскажите о ней?

– Она заключается в том, чтобы обособить место трагедии от окружающих жилых домов, улицы, железной дороги двумя озелененными земляными насыпями. Сама школа большей частью сносится. Остается только спортзал, где находились заложники, а из школьного кирпича выстилается план школы. Одна из насыпей ограничена дугообразной подпорной стенкой высотой 6 метров, которую я назвал «Стеной памяти». В эту стену должны быть вмонтированы стеклянные блоки по числу жертв теракта, внутри которых размещаются надписи с фамилиями погибших. Эти блоки с оборотной стороны покрыты слоем фосфоресцирующего материала, чтобы ночью фамилии высвечивались за счет накопленной за день солнечной энергии.

Под  другой насыпью предусматривается небольшой музей подлинных документов и материальных свидетельств трагедии.

– То есть фактически здание школы сохраняется…

– Да, память о нем сохранится. Я считаю, спортзал должен остаться в таком виде, в каком он до нас дошел – со следами взрывов, обстрелов, и с надписями, которые сделали на стенах. Для этого здание надо консервировать и накрыть по существующим конструкциям (фермы сохранились) крупными листами стекла, чтобы находясь внутри, видеть небо (как в первые дни после трагедии).

Что-то должно быть символическим выражением трагедии. Я предлагаю в виде такого символа – стеклянную стелу высотой 12 метров в виде треугольной призмы. Призма из сплошного монолитного стекла  складывается из шести отдельных блоков. В нижнем блоке, в массиве стекла содержится школьный дневник, заполненный на первой странице «1 сентября 2004 год».

Свойства отполированной стеклянной призмы таковы, что стекло преломляет и отражает. Стоя перед этой призмой, человек видит все, что находится вокруг – спортзал, стену памяти, стелу, а вместе с ними – себя. То есть создается некий эффект соучастия.

– Проект дорогой, если его реализовать?

– Недешевый. Потому что делать его нужно тщательно, на века. Кстати, я встречался в Москве с представителями крупнейшей немецкой фирмы по производству стекла и спросил, смогли бы они изготовить такую стелу. Те вначале подумали, что я имею в виду простое стекло, и тут же заявили: «Конечно!» Я уточнил, что говорю о стекле монолитном. Немцы пообещали подумать над этим. Вскоре они мне позвонили и сказали, что смогли бы.

– Может, все-таки к этому проекту когда-нибудь вернутся?

– Во всяком случае, идея еще не устарела. Буквально в прошлом году, на месте теракта неожиданно начались какие-то работы. В школе поменяли крышу, залатали дыры… Непонятно с какой целью. Проявили так сказать для галочки некую активность. Просто неприлично, что за столько времени ничего не сделано для увековечивания трагедии.

– А как с проектом Бесланского мемориала вы оказались в Софии?

– В ГМИ пришло приглашение для участия в триеннале – всемирном конкурсе архитекторов, который Международная академия архитектуры проводит раз в три года в Софии. Почему в Софии? Потому что президент академии – болгарин Георгий Стоилов. Приглашение поступило как для студентов, так и для профессионалов. Институт решил отправить дипломные проекты двух моих учеников – Мурата Муриева и Михаила Плаксина. А я подумал: «Отправлю-ка я и свой проект,  авось, оценят идею». Наши работы приняли, и мы вылетели в Софию. Правда, я там заболел и все время провалялся в постели. Но под конец, когда выяснилось, что меня удостоили серебряной медали, я смог прийти на вручение.

«Я не диджей и не композитор, я просто пишу осетинскую музыку, которая отличается по своему звучанию и строению», – признался корреспонденту сайта «Осетия-Квайса» Марине КАДИЕВОЙ большой патриот Осетии, молодой и талантливый музыкант из Санкт-Петербурга Скиф БАЗЗАЕВ. Хотя и профессиональным музыкантом его не назовешь, ведь по специальности он – метеоролог. Тот самый исследователь атмосферы, который бы сегодня, увидев не по-весеннему заснеженный Владикавказ, юмористично заключил: «Погода все равно, что правительство – она всегда не такая, как надо».

Это все, конечно же, шутка, потому что метеорологом Скиф так и не стал. Он нашел свое истинное призвание в музыке, а она, в свою очередь, стала любимым делом всей жизни, источником вдохновения, хорошего настроения и больших творческих сил.

«Кто учил меня? Никто, я выучился сам, – без смущения заявляет Баззаев. – У меня нет музыкального образования, я никогда не играл на инструментах. Все, что имею – это слух и много терпения».

«Тохы зарæг», «Хонгæ», «Уарзондзинад», «Симды фæз», «Изæрæй хуымты», «Дыууæ цæсты», «Независимость» и многие другие произведения одаренного виртуоза давно снискали популярность как у юных поклонников национальных мелодий, так и у представителей более старшего поколения. По сей день эти мелодии кочуют из одного мобильного телефона в другой, без конца крутятся на северо-осетинских радиостанциях, звучат на праздничных концертах, городских мероприятиях и продолжают завораживать слушателей своей мелодичностью, искренностью и подкупающей новизной.

О секретах своего успеха, личном музыкальном наследии, современной осетинской молодежи и безграничной привязанности к Южной Осетии, в частности, к родным горам Кударского ущелья, Скиф БАЗЗАЕВ рассказал сайту «Осетия-Квайса».

– Приятно познакомиться с выходцем из Квайсы! Не могу не поинтересоваться, какими узами ты связан с этим живописным горным уголком в Южной Осетии?

– С Квайсой меня связывает практически все. Кударское ущелье, а именно местечко под названием Саджилзаз – это родина моих предков Баззаевых. Там до сих пор стоят развалины нашей фамильной башни.

Вообще, как известно, Баззаевы владели огромной территорией в Кударгоме. Так, мой отец родился уже в селении Везур, что находится выше с. Киров, названного в честь С.М.Кирова. Там, кстати, жил и мой дед Хъайтыхъо, а также дядя и другие родные. В Везуре до сих пор сохранился наш большой дом. Он стоит на самой высокой точке села, выше уже домов нет.

Село Баззаевых в Кударском ущелье.

– Часто ли бываешь на исторической родине?

– Каждое лето, это моя традиция. Даже в самые трудные времена я умудрялся туда поехать и проводить как можно больше времени. В Квайсе по сей день живут мои родственники и друзья.

– А как ты оцениваешь нынешнее плачевное состояние еще совсем недавно возрождающегося поселка, авансом ставшего даже городом?

– С начала 90-х годов в Квайсе была действительно плачевная картина. После развала СССР, нескольких землятресений, войны 1991-92 годов поселок и весь Кударский регион пребывали в ужасном состоянии. Опустели целые деревни, прекратило работать Квайсинское рудоуправление, не стало рабочих мест, нормальных дорог. Смотреть на это без боли было просто невозможно, тем более тем, кто помнил Квайсу прежнюю – красивую и цветущую.

Сейчас не все так плохо, но и не так уж хорошо. Явно мало внимания уделяется восстановлению города. Это касается всего: инфраструктуры, дорог, образования, работы. Некоторые политические перипетии, к сожалению, отодвинули процесс восстановления назад. Но мы получили независимость, и это главное!

Я надеюсь, наш райский уголок вскоре снова оживет – вновь заработают Квайсинские шахты, люди начнут работать и жить полноценной жизнью. Но, кроме руководителей, благополучие зависит и от самих жителей Квайсы. Нужно верить в светлое будущее и не падать духом!

Квайса советская.

– Такие слова произносят настоящие патриоты…

– А Квайса – это часть моей родины, мой источник жизненной энергии и вдохновения, мой воспитатель и друг. Там живут поистине удивительные люди: жизнерадостные, смелые, трудолюбивые – настоящие патриоты Осетии. Вообще Кударское ущелье сохранило некую сакральность осетинского духа. Это особенно заметно мне, приезжающему извне и имеющему возможность сравнить.

– Какие места в Осетии тебе наиболее дороги?

– Для меня Осетия – понятие единое. Но у каждого из нас есть еще и родные места. Таких у меня три: Квайса, Цхинвал и Вахтана, где находился дедушкин (Алексея Гаглоева) дом.

– Имя у тебя тоже родное, национальное, во многом обязывающее…

– Скифом вот уже более тридцати пяти лет называют моего отца, известного художника, заслуженного деятеля культуры Южной Осетии Андрея Баззаева. В свое время он с отличием окончил Цхинвальское художественное училище им. М.Туганова, а позже – Академию художеств в Санкт-Петербурге, в которой некогда учились великие Коста Хетагуров и Махарбек Туганов.

Скиф – это творческий псевдоним отца, который он получил в армии за чтение лекций по истории Осетии. В свое время папа изучил все святые места в Кударском ущелье, расспросил местных старцев, где и что было, узнал истории фамилий, семей, владеющих определенной землей в Кударо… Благодаря ему, я знаю 13 поколений Баззаевых. Так что такой неравнодушный к своей истории человек не мог назвать меня как-то иначе. Для меня честь быть Скифом. Ношу это имя с гордостью и постараюсь оправдать его своими поступками. Кстати, я самый старший из всех «настоящих» Скифов Осетии.

– И самый молодой Скиф Петербурга…

– Может быть. Петербург – это вторая родина, совершенно другая атмосфера. Он пропитан творчеством и культурой.

– С питерскими осетинами поддерживаешь связь?

– Безусловно. Общаюсь и с 70-летними старшими и с самыми молодыми представителями нашего народа. Участвую во многих мероприятиях, связанных с Осетией.

– Студенческих?

– Не только. Университет окончил 7 лет назад, сейчас работаю не по профессии.

– Много лет ты серьезно пишешь музыку. С чего все началось?

– Музыкой я занимаюсь вот уже 11 лет. Все получилось довольно случайно, хотя если учесть, тот факт, что моя мама, Ульяна Гаглоева, окончила Цхинвальскую музыкальную школу под руководством Феликса Алборова, то, выходит, не очень-то и случайно. Наверно, гены сыграли свою роль, так как мама меня никогда не обучала музыкальному искусству.

В детстве я вообще хотел стать спортсменом. С 9 лет занимался боевым единоборством (один из стилей каратэ, в котором нет ограничений), потом перешел в кикбоксинг, но в какой-то момент понял, что профессиональный спорт – это не мое. Не потому, что я не был к этому предрасположен – очень даже был. Просто в процессе взросления я осознал, что спорт не должен быть самым главным в жизни. Вообще любому парню-осетину жить без спорта, считаю, нехорошо. В этом для меня ярким примером всегда были квайсинцы, как на подбор физически одаренные люди.

– Как я понимаю, вскоре на ринг вместо тебя вышла Ее Величество Музыка?

– В конце 90-х годов у меня возникла идея сделать несколько кавер-версий известных осетинских мелодий, но не потому, что электронная музыка начала набирать обороты, а потому, что я сам слушал ее с 1991-го года и был влюблен в такие направления, как техно, транс, брейкбит и др. Тогда это было в диковинку. Многие в то время, если честно, вообще сомневались в умственных способностях людей, слушающих подобные композиции. Но идея была, а реализовать ее технически не представляло возможности. Наконец, в 2000-м году я приступил к первым пробам создания музыки. Это были жесткие и достаточно безжизненные мелодии, потому как от поп-музыки, тем более от современной российской и осетинской эстрады, я всегда был далек.

– Но ведь именно осетинская музыка принесла тебе успех и удачу?

– Лишь спустя четыре года я сделал несколько ремейков мелодий «Хонгæ» и мелодий великого композитора Феликса Алборова. Эти треки «вышли» за пределы моих друзей и «пошли гулять» по всей стране. Я услышал много похвал в свой адрес, причем, от людей старшего поколения даже больше, чем от молодежи. А, как известно, самое лучшее вдохновение – это благодарность слушателей.

Уже в 2006-м году я отправил диск с несколькими записями во Владикавказ на радио «Алания». Как мне потом сказали, треки с диска разлетелись по мобильным телефонам, так и не добравшись до радио. Тем летом я приехал во Владикавказ и сам лично пришел на радио. Мне холодно объяснили: «Если музыка понравится звукорежиссеру, тогда ее поставят в эфир». Гарантий никаких не было.

– Что потом?

– Я вернулся домой, и уже в Питере до меня стали доходить слухи, что треки Скифа Баззаева стали частыми на радио. Так все и началось.

Вскоре совместно с талантливым гармонистом, радиоведущим и просто замечательным человеком Казбеком Лалиевым я записал трек «Симды фæз». Кто учил меня? Никто, я выучился сам. У меня нет музыкального образования, я никогда не играл на инструментах. Все, что имею – это слух, и много терпения.

– Неужели это возможно?

– Все что сочиняю, я наигрываю просто на слух. Сам освоил кучу программ по работе со звуком. Постоянно что-то придумываю… Сейчас вот экспериментирую с вокалом. Не со своим, конечно. Например, в 2010-м году я сделал по просьбе Олега Тайсаева два ремейка его песни «Иры зар».

– Сколько уже работ в твоей копилке?

– Честно говоря, не считал. Больше 50-ти точно. Количество для меня – ничто, важнее качество, вложенные эмоции, чувства. У меня есть композиция под названием «Тохы зарæг», на которую у меня ушло семь месяцев кропотливой работы. На самом деле, когда все делаешь один, это адский труд. Нужно часто жертвовать временем, общением с друзьями, развлечениями…

Творческий процесс долгий и кропотливый.

– По какому принципу отбираешь музыку для работы?

– Мелодии выбираю сам. Я не смотрю, что популярно или что нравится другим, просто выбираю то, что мне самому по душе, иначе я не смогу работать над этой мелодией.

Вы только представьте, в процессе создания композиции ее нужно прослушать тысячи раз! А если она не нравится, то как над ней работать?

На данный момент из известных осетинских мелодий у меня есть 2 варианта «Хонгæ» (2004 г.), «Изæрæй хуымты» (2006 г.), «Дыууæ цæсты» (2008 г.) и другие. Есть и собственные треки, посвященные Осетии, например, «Dream of Ossetia».

– То есть творчество связано только с национальной тематикой?

– В большинстве своем – да, но есть композиции и ремиксы, не имеющие отношения к осетинской тематике. Я не ограничиваю себя в этом плане.

– Вообще как происходит творческий процесс? Где работаешь?

– Моя рабочая станция находится у меня дома. Понадобилось некоторое время, чтобы установить все необходимое оборудование для работы со звуком. Не имея опыта звукорежиссера и музыканта, сделать это было непросто, но главное – желание, без него ничего не получится.

К сожалению, идеи и замыслы приходят не всегда именно в рабочей обстановке. Вдохновить на новое произведение может все что угодно, особенно когда ты осознаешь, что это не зря, это нужно людям, что ты создаешь частичку чего-то доброго.

Вообще, если бы я был профессиональным классическим композитором, обратил бы свой взор на возрождение забытых национальных мелодий, танцев. Обратился бы к нартскому эпосу – величайшему достоянию нашего народа. Нартиада ведь может подвигнуть на новые идеи. Она бесконечна по своему содержанию.

– И все-таки, как рождаются твои произведения?

– Я вспоминаю или выискиваю мелодию, которая мне нравилась с детства, наигрываю ее главный мотив, подбираю нужные инструменты, затем домысливаю аранжировку. Занятие долгое и трудное. Знаю, у многих музыкантов сдают нервы, когда они сами пытаются все это сделать. Я же иду до конца. Я не следую за коммерцией, не пытаюсь угодить кому-то, понравится или навязаться, просто делаю то, что считаю нужным.

Загадочный МОРАХ. Кударское ущелье.

– Я постоянно что-то совершенствую, надеюсь, эта тенденция сохранится. Планов много, всего не скажу, но если говорить о творчестве, то порадую слушателей новыми треками, новым звучанием. Возможно, будут совместные работы с популярными артистами. Еще хочу собрать свои лучшие осетинские мелодии и выпустить диск.

– Знаешь, сейчас многих жителей Осетии волнует вопрос: «Будет ли конец света в 2012 году»? Что думаешь по этому поводу?

– Выборы все равно состоятся. Шутка. А если серьезно, то насколько я знаю, календарь майя просто заканчивается на 2012-м годе. Это вовсе не означает, что грядет конец света. Другое дело, что осетин волнует именно этот вопрос, а не вопрос сохранения осетинского языка, например. Ибо для осетин конец света – это, прежде всего, исчезновение их родного языка.

– Золотые слова! И напоследок, что бы ты пожелал осетинской молодежи?

– Не терять свою самоидентичность, говорить как можно больше на осетинском языке, говорить грамотно, читать нартский эпос, хорошо учиться и быть лучшими везде и во всем, в том числе в спорте. Помнить свои корни, помнить поколения родных, изучать историю Осетии, уважать старших, стараться как можно больше впитывать от них все то, что они знают.

По возможности заниматься осетинскими танцами, ибо, как сказал легендарный хореограф Игорь Моисеев: «Народ, который создал танец «Симд», даже если бы не создал ничего более, – великий народ».

– Обещаешь подарить нашему сайту свой вариант известной композиции «Квайса дорогая, Квайса золотая»?

– Даю слово, эта песня будет у вас в моем исполнении.

Музыку Скифа БАЗЗАЕВА можно послушать в разделе «Аудио».

Римма ГУГКАЕВА

Имя молодого актера Бесо ГАТАЕВА знакомо ценителям театра по его блестяще сыгранным ролям на театральных подмостках республики. Но свое творчество Бесо проявляет не только на сцене. «Страницы истории Алании», «Голос матери», «На игре», «Северный ветер», «Судмедэксперты», сериалы «Вкус граната», «Последние римляне» – это названия телевизионных проектов, в которых снимался Бесо ГАТАЕВ. Ведь он играет еще и в кино.

Родился осетинский актер 2 июня 1981 года в Тбилиси. В 1993 году семья Гатаевых переехала в Северную Осетию. После окончания средней школы в с. Кирово Бесо поступил на математический факультет СОГУ. Но окончив его, в этом направлении дальше не пошел. Потому что, как он сам шутливо посетовал, «математикам не дают Нобелевскую премию». Вот и решил выбрать «более яркую и публичную профессию» – актера театра и кино. Так, в 2007 году молодой, талантливый, амбициозный парень держал в руках красный диплом об окончании актерского отделения факультета искусств…

Еще будучи на 4 курсе, Бесо получил приглашения на работу от двух театров одновременно: Русского академического им. Е. Вахтангова и Осетинского драматического им. В. Тхапсаева. Его выбор пал на Осетинский театр, где он впоследствии проработал 4 года.

О себе, своей  актерской деятельности и дальнейших планах Бесо ГАТАЕВ рассказал сайту «Осетия-Квайса».

– Далеко не все студенты факультета искусств получают приглашения от театров. Как ты добился успеха?

– В этом плане действительно редко кому везет, большинство выпускников этого факультета зачастую оказываются за бортом театра и в дальнейшем работают вне профессии. В тот момент передо мной стоял Его Величество Соблазн, я раздумывал, в какой же театр все-таки идти. По совету старших коллег пошел в Осетинский театр. «Отслужил» там 4 года и поддался новому соблазну – оперному искусству. Вот уже второй год являюсь солистом Государственного театра оперы и балета под руководством Л. Гергиевой  и параллельно учусь на 3 курсе колледжа искусств на вокальном отделении.

Бесо Гатаев востребован в кино и на телевидении, а аплодисменты срывает на оперной сцене.

– Бесо, как ты понял, что игра на сцене – твое призвание?

– Призвание это или не призвание – один Бог знает. А я люблю свою профессию и получаю от нее духовное удовлетворение, а это выше и значимее всех земных благ!

– Как твоя семья отнеслась к тому, что ты, получив диплом математика, подал документы на совершенно другую, творческую специальность?

– Мои родители даже не знали об этом. Я сообщил им только тогда, когда сдал последний вступительный экзамен. А они всегда меня понимали и в итоге поддержали мой выбор.

– Расскажи про свой дебют в кино.

– Моим дебютом, наверное, можно считать документальный фильм «Страницы истории Алании», который снимался здесь, во Владикавказе, в 2006 году. Я там играл пленного мидийского вельможу, влюбившегося в царицу Зарину. К этому фильму я тогда поставил трюки и бои на мечах. В первый день сняли общий план боя, а на второй день должны были доснять крупным планом моменты боя. Но выпал снег и была ужасная слякоть, бой пришлось вырезать и целое побоище заменить одним ударом! Получилось неплохо, но столько работы было проделано зря. А погода в кино делает погоду!

Бесо Гатаев и Сослан Фидаров партнеры в кино и друзья в жизни.

– А как и когда состоялась ваша встреча с Сосланом Фидаровым? Ведь ты снимался с ним в фильме «На игре», и в сериале «Последние римляне». К тому же в «Римлянах» сыграл еще один  осетин – Вадим Цаллати.

– Сослан и Вадим учились на одном курсе с моим педагогом-мастером Александром Битаровым в училище им. Б. Щукина. По рассказам моего наставника я знал их заочно задолго до нашего знакомства. В 2008 году я снимался в сериале «Северный ветер» в роли чеченского террориста. Роль эпизодическая и совершенно неприметная, учитывая еще и то, что я играл в маске. Вот там мы с Сосланом и познакомились. Позже снимались вместе в фильме «На игре» и в сериале «Последние римляне» – этот проект еще в производстве. Кстати, в «Последних римлянах» я и познакомился с Вадимом Цаллати. Мы очень быстро сдружились.

– Ты ощущаешь поддержку земляков?

– Зная и учитывая то, что в российское кино очень сложно попасть, нужно больше ощущать поддержку в первую очередь от фортуны, везения и, конечно, от себя самого, так как всегда нужно быть в идеальной актерской форме. А так я, Сослан и Вадим встречаемся вне кино, общаемся и поддерживаем очень теплые дружеские отношения.

– Много у тебя вообще друзей в актёрской среде? Кто они?

– Я узнал новых мне людей, очень интересных как в творческом плане, так и в человеческом. Как говорится, друзей много не бывает, но несколько имен озвучу с особой гордостью: Саша Битаров (актер Осетинского театра, мой педагог), Роберт Кисиев и Алан Цаллаев (актеры Русского театра), Руслан Цагараев (режиссер-педагог), Андрей Кокоев (актер, режиссер), Чермен Кочиев (режиссер), Олег Чудницов (киноактер), Фаридуншо Рахматтулоев (киноактер), Мухтар Гусенгаджиев (киноактер, внесен в книгу рекордов Гиннеса как самый пластичный человек в мире), Фархад Махмудов (киноактер) и, конечно же, вышеупомянутые Сослан Фидаров и Вадим Цаллати.

... и красивые гримерши.

– Каковы были твои первые впечатления от работы на съемочной площадке? Что удивило, что запомнилось? Сложно ли это?

– Признаюсь, первые впечатления были разочаровывающие, наверное, я по-другому это себе рисовал. Последующие впечатления были более положительными. Понравилось то, что на площадке актер это – АКТЕР, и отношения к нему – трепетное, повышенное внимание – неизменное… Запомнились взрывы пиротехники, горящие каскадеры, красивые гримерши и анекдоты, рассказываемые среди актеров. Сложно? Да! В театре ты репетируешь роль месяцами, а тут тебе дают текст за полчаса до вхождения в кадр. Тут тебе друг и товарищ только твой талант.

– Случались ли во время съемок какие-нибудь казусы, забавные случаи?

– Да! Вот один такой случай. Режиссер за кадром спрашивал одного актера (не буду называть имя), как его зовут, на что он должен был сказать имя своего персонажа, а тот видать перед съемкой успел выпить втайне от всех. Так вот, четыре дубля подряд на вопрос режиссера о том, как его зовут, он называл свое собственное имя. У него еще и имя такое смешное было, которое в этот сценарий совершенно не вписывалось.

В фильме "На игре" Гатаев такой...

– А какая атмосфера царила на съемочной площадке популярного телесериала «Вкус граната»? Где проходили съемки? Что ты можешь рассказать о своем персонаже?

– Атмосфера была очень горячая и жаркая, ведь съемки проходили в Турции в 45-градусную жару, и почти вся съемочная группа состояла из пламенных актрис, играющих восточных красавиц, которые, уверен, не  оставили равнодушными телезрителей-мужчин. И, конечно, мужественные, брутальные актеры из Кавказа и Средней Азии, которые, думаю, тоже разожгли не одно женское сердце!

такой...

... и такой.

Мой персонаж – Вагиф… Тут я воздержусь от собственных оценок и доверю свою игру суду зрителей, число которых не сотни и не тысячи, а миллионы. Добавлю только то, что Вагиф – отрицательный персонаж, злодей, убийца. Полная моя противоположность!

– Тебе больше по душе положительные роли или нравится играть таких вот негодяев?

– Нескромно признаюсь: сам по себе я – положительный человек. Но зачастую в кино играю негодяев, и, тем не менее, делаю это с удовольствием и уважением к персонажу. В театре часто играю положительные роли и, надеюсь, что скоро и в кино мне представится такая возможность.  Точнее – возможности!

– Какую роль хотел бы сыграть сейчас?

– Очень хочу сыграть патриотическую роль! И комедийную – роль героя-любовника и Остапа Бендера!

– А есть все-таки роли, за которые ты бы не взялся?

– Да. Я бы не взялся играть Бога.

В фильме "последние римляне".

– У тебя есть любимая театральная роль из уже сыгранных?

– Я люблю каждую сыгранную роль, так как я вкладываю в свою работу душу, сердце, не одну капельку пота, и, конечно, нервы. Назову несколько ролей мне наиболее близких: роль Смирнова в спектакле «Медведь» (А.П.Чехов), роль Макбета в «Макбет» (У.Шекспир), роль Дон Кихота – «Хитроумный идальго Дон Кихот» (Сервантес)  и роль Угарова в «Провинциальном анекдоте» Вампилова.

– Ты доволен своими достижениями на данный момент?

– Не считаю сделанное чем-то сверхъестественным или глобальным! Вспоминая известную пословицу, скажу, что я не считаю цыплят ранней весной!

– У тебя обширный опыт работы в театре. Что для тебя игра на сцене и в кино? Где интереснее и сложнее работать?

– Для меня игра – это все! Если коллектив хороший, то и сложная работа в удовольствие! А интереснее там, где ты больше заинтересован ролью, сюжетом, режиссером. Ну, и гонорар тоже занимает не последнее место.

– Над чем сейчас трудишься?

– В данный момент работаю сразу над несколькими ролями в новых спектаклях, которые, надеюсь, очень скоро можно будет увидеть на сценах наших театров. Это мюзикл «Стойкий оловянный солдатик» (С. Баневич), опера Антона Рубинштейна «Демон», драма «Расстрел» (А. Просекин).

– Чем кроме актёрского ремесла ты занимаешься в жизни? Есть еще какие-то увлечения?

– Я занимаюсь музыкой, пишу стихи, есть даже парочка прозаических рассказов и несколько  незаконченных пьес. Еще увлекаюсь рыбалкой.

Занятия боксом помогают на съемочной площадке.

– Слышала, ты еще и боксом увлекаешься…

– Да, боксом занимался около 5 лет. Начал поздно – в 20 лет. Являюсь мастером спорта. Тренировался у Виталия Сланова, но с увлечением пришлось расстаться из-за театра. Правда, в  позапрошлом году в течении полугода я тренировал детей школьного возраста, получал от этого огромное удовольствие, однако из-за отсутствия спонсоров это было довольно проблематично. Потом уехал в Москву на съемки и тренировки прекратились. Хотя мне очень сложно было оставлять детей, я их полюбил и привык к ним, да и они ко мне относились с большой любовью и уважением. Приятно было, когда их родители приходили и выражали благодарность не только за то, что я их тренировал и учил боксу, а еще за то, что воспитывал. Помню каждую тренировку. Они мне потом даже во сне, бывало, снились… Но, видать, жизнь сама указывает путь человеку.

– Твои друзья считают тебя «душой компании»… Тебе часто приходится использовать свои актерские таланты в обыденной жизни?

– Если только в компании близких друзей, чтоб развеселить и поднять всем настроение, сделать праздник! В других случаях я за искренность и за правду. Правда рождает доверие и взаимопонимание, а это – самое главное.

– Какие твои личные качества помогают или наоборот мешают работе?

– Все качества, которые мне мешали, я выбросил! А те, которые помогают, иногда ленятся мне помогать!

– На твой взгляд, какое самое главное испытание в карьере актера?

– Каждый выход для актера на сцену есть испытание! Ты можешь взлететь или упасть. А после падения не каждый встает. Упал и поднялся – значит, ты справился с испытанием и за это сцена тебя наградит щедро!

Фотопробы фильма "Московский дворик".

– Как ты обычно начинаешь работу над ролью? Как вживаешься?

– Первое, что я делаю, это прошу благословления на роль у моего ангела-хранителя. Некоторые роли получаются быстрее и легче, другие очень долго могут не получаться, но нет ничего невозможного. Каждая роль – это закрытый сундук, к которому нужно подобрать нужный ключ. А открыв его, ты получишь огромное удовольствие и удовлетворение от награды, которая тебя там ждет!

– Сложно ли искать роли? Как это вообще происходит? Приходится ли молодому актеру хвататься за все, что ему предлагают, или все же можно позволить себе какой-то выбор?

– Здесь  как в жизни – кому-то дается легче, кому-то сложнее. Важно себя хорошо зарекомендовать в работе. На главные роли приглашают уже разрекламированных звезд кино, а роли второго плана и эпизоды подвергаются жесткой конкуренции на кастингах, где на одну роль приходит пробоваться триста человек, и в итоге режиссер указывает на одного!

Я лично для себя уже определил свои цели, так что хвататься за какие попало роли не собираюсь. Хотя многие хватаются, чтобы заработать больше. Но в этом случае кино – уже не искусство,  а те мыльные оперы, которые целыми днями крутят по всем каналам.

– И напоследок расскажи, какие у тебя профессиональные планы на будущее?

– Это у будущего на меня планы, а я буду учиться и трудиться!  А когда устану, то снова буду трудиться!

– Тогда побольше тебе интересных ролей и предложений от режиссеров!

Ольга РЕЗНИК

Народный артист Северной Осетии Петр Мукагов – один из тех, кто стоял у истоков музыкального театра во Владикавказе. Более 50 лет жизни отдано служению  оперному искусству. 18 марта Петру Николаевичу исполнилось 75. Поэтому наш разговор должен был состояться в канун этой знаменательной даты. Но случилось так, что артист заболел. И встречу пришлось перенести. Она произошла накануне Международного дня театра. И это, должно быть, символично. Ведь служению именно театральному искусству, без преувеличения сказать, посвятил свою жизнь юбиляр.

– Петр Николаевич, я часто задаюсь вопросом, откуда у представителей вашего поколения такая любовь к оперному искусству, которое считается элитным? Ведь многие из тех, кто блистал на сцене нашего музыкального театра, выросли даже не в городе, а сельской местности?

– Вы правы, многие из оперных певцов, моих ровесников выросли не в городе. Я и сам родился в селе Иран, а вырос в рабочем поселке БМК. Но все мы слушали радио. Ни телевидения, ни компьютерной техники в ту пору еще не было. А по радио часто передавали арии из опер. И, естественно, музыкально одаренные молодые люди запоминали их, а потом напевали. Мне, к примеру, очень нравились итальянские народные песни, которые я тоже впервые услышал по радио. Помню, мы работали на огороде, а из репродуктора, что был установлен в клубе, лилась прекрасная музыка. Для меня это было настоящее потрясение. Бросил все, стоял, как вкопанный, и слушал.

– А петь вообще давно начали?

– С раннего детства. Голос был, и я пел – все больше народные песни, осетинские, русские, которые звучали по радио. Меня всегда тянуло к музыке. У нас в поселке был замечательный клуб. Там работал вокальный кружок, где преподавала педагог из Ленинграда, приехавшая к нам во время войны. Она-то и обратила внимание на мой голос, давала мне уроки вокала. А на сцену я вышел впервые в клубе поселка БМК. До этого пел исключительно для себя и уж никак не ожидал, что стану оперным певцом.

– А кем собирались стать?

– Учился в городе в нефтяном техникуме на архитектурном факультете.

– Потом техникум, насколько мне известно, был переименован в строительный?

– Да, именно так все и было. В техникуме, помню, ребята закрывали дверь класса и не открывали ее, пока я не спою. Я тогда участвовал в художественной самодеятельности, пел в хоре.

По окончании техникума работал в Кавгипроцветмете. В 1958 году я принял участие в конкурсе самодеятельных коллективов в клубе декабристов и стал его лауреатом. Этот конкурс и стал поворотным этапом в моей жизни.

Тогда набиралась оперная группа Осетинского театра, который одно время был музыкально-драматическим. Группа эта была практически сформирована. Не доставало в ней только тенора. И вот меня и еще нескольких вокалистов-теноров пригласили в республиканское министерство культуры на прослушивание.

– Слышала, что это прослушивание вместе с вами проходили очень достойные люди.

– Да, один Бибо Ватаев чего стоил! Высокий, стройный красавец с осиной талией! Принимал участие в прослушивании и дигорский народный певец Эпо Гульчиев.

– И кого в итоге выбрали?

– Владимира Колиева, отца нынешнего художественного руководителя и директора театра «Саби» Влада Колиева. У него был красивый драматический тенор. Потом, правда, он ушел из театра. Выбрали и меня, лирико-драматического тенора. Хорошо помню, что во время прослушивания я исполнял арию Нодира из оперы Бизе «Искатели жемчуга».

Бела Царикаева и Петр Мукагов в спектакле "Травиата".

– Как складывалась ваша дальнейшая судьба?

– Музыкального образования у меня не было. Ясное дело, что нужно было учиться. Несмотря на то, что приемные экзамены уже закончились, я начал заниматься на вокальном отделении музыкального училища у хорошего педагога – Фриды Нусиновой. Ее учениками были Долорес Билаонова, Таисия Тогоева, Виктор Дзуцев.

Три года я проучился в училище. Понимал, что нужно учиться дальше. Министерство культуры давало мне направление в Ленинградскую консерваторию. Но моя мама была категорически против. Говорила, что в Ленинграде сыро, и я там заболею. А тут еще Павел Арнольдович Ядых меня не отпускал. Тогда в театре ставилась «Травиата». Когда из министерства позвонили в театр и сказали, чтобы я готовился к отъезду, Павел Арнольдович ответил, что из-за меня сорвется спектакль и что он снимает с себя ответственность: «Травиаты» не будет.

В общем, в Ленинград я так и не поехал. Но в тот же вечер (между репетициями) без направления уехал в Баку поступать в консерваторию. Приемную комиссию возглавлял известный азербайджанский певец, народный артист СССР, мастер муганного пения Бюль-Бюль Оглы Мамедов, отец Полада Бюль-Бюль Оглы. Он был очень хорошо известен в Иране, в Турции. Все восточные театры его приглашали. Услышав меня, он сразу сказал: «Этот мой». Но через месяц Бюль-Бюль скончался.

Сцена из спектакля "Евгений Онегин", Трике - Петр Мукагов.

А моим педагогом стала итальянка Нина Ренальдовна Валацци – дочь итальянского консула в СССР. В свое время она пела в Большом театре. Потом вышла замуж в Тбилиси и была ведущей солисткой Тбилисского театра оперы и балета. Позже переехала в Баку. Когда в Баку приехал всемирно известный тенор Зобиан, солист Венской оперы, то именно Нину Валацци он выбрал в качестве своей партнерши в «Тоске». Представляете, отверг трех ведущих сопрано бакинского театра и остановил свой выбор на немолодой уже Нине Валацци. Она была в годах, но голос ее звучал божественно. Когда закончился первый акт «Тоски», Зобиан встал пред ней на колени. Так она пела в своем уже немолодом возрасте, такой она была Тоской! Считаю: мне очень повезло, что Нина Ренальдовна была моим педагогом. Знаете, она слышала самого Энрико Карузо!

Повезло мне и с однокурсниками по консерватории. Один из них – Али Усубов – сейчас главный режиссер Бакинского театра оперы и балета. Другой – Петр Тарасов – работал с Галиной Вишневской. Ученица Петра Павловича Марина Поплавская два года назад заняла первое место на конкурсе памяти оперной дивы Марии Калласс в Греции. Прямо там, на конкурсе, к ней подошли представили Ковент Гардена, чтобы подписать договор. С Петром Тарасовым мы все время перезванивались. В прошлом году его не стало…

– А с Муслимом Магомаевым вы не пересекались? Ведь он тоже учился в Бакинской консерватории.

– Как не пресекались!? Пересекались. Он учился в то же самое время, но на три курса младше. Помню, мы называли его «Мусик». А он в связи с тем, что я был председателем консерваторского профкома, величал меня не иначе, как «профсоюзный деятель».

С Муслимом Магомаевым связан один любопытный эпизод. Как-то я, чтобы ликвидировать «хвосты» по фортепьяно (у меня же не было музыкального образования и приходилось усиленно заниматься), сидел с девяти утра за фортепьяно в классе. Слышу, рядом, в другом классе, кто-то начал петь. Ставил пластинки, слушал их и повторял. И так до трех часов дня. Слышу: он уже дал «петуха» – раз, другой. Я к нему. А это был Муслим. «Быстро, – говорю,– уходи отсюда. А то сорвешь голос». Муслим обожал петь и, видимо, потерял контроль над собой. Он побурчал и ушел. А потом, через несколько дней, благодарил меня, что я заставил его уйти. Иначе бы он сорвал голос.

– По окончании консерватории вы сразу же вернулись в Осетию?

– В Баку я поработал солистом оперной студии государственной хоровой капеллы. Меня не отпускали. Но у нас открывался свой музыкальный театр. К тому же мама постоянно звала меня домой.

– Петр Николаевич, вам довелось стоять у истоков осетинского оперного искусства, вы работали в Осетинском театре в ту пору, когда он был преобразован в музыкально-драматический. Расскажите, пожалуйста, о театре, об оперной группе. Что за люди там работали?

– Художественным руководителем театра была в ту пору Зарифа Бритаева, главным режиссером – Георгий Хугаев. А солисты в оперной группе были шикарные. Александр Гацоев, Федор Суанов, Виктор Дзуцев, Таисия Тогоева, Хаджиумар Абаев. Сильные, прекрасные голоса. Многие из них учились в Московской консерватории.

Сцена из оперы В. Долидзе "Кето и Коте", Коте - Петр Мукагов.

– А свою первую роль помните?

– Первой моей ролью была роль Коте в опере Долидзе «Кето и Коте». Публики в театре было много. Люди любили музыку. Мы горели. У певцов был высокий уровень. И ведь работали не ради денег. Время было другое, людям было свойственно благородство. Сейчас многие ценности поменялись, а тогда…

– Никогда не считали, сколько партий вы исполнили?

– Не считал. Много. Русская, осетинская, зарубежная классика, много оперетт – Христофора Плиева, Дудара Хаханова. В опере «Коста» Плиева у меня была партия Фсати, в опере «Оллана» Ильи Габараева – партия Амзора. В опере «Мельник» Даргомыжского я вел партию Князя. Партию Мельника пел Хаджиумар Абаев – великолепный бас.

Я был Пинкертоном в «Чио-Чио-Сан» Пуччини, старым Фаустом – в «Фаусте» Шарля Гуно, Хосе в опере Жоржа Бизе «Кармен» – это моя любимая партия. Запомнилась комическая опера Шабалина «Укрощение строптивой», «Демон» Рубинштейна. Партию Демона пел Елкан Кулаев.

На концерте с Елканом Кулаевым.

– Когда Елкан Кулаев появился в нашем театре?

– В 70-е годы он пел в Киеве. Мы с ним встретились в Москве, когда там проходила Декада осетинской литературы и искусства. Помню, Елкан мне сказал: «Пойдем, найдем министра культуры. Я хочу поменять квартиру и в Осетию вернуться». Мы нашли Ужегова, который тогда был министром культуры. И вскоре Елкан вернулся в родную Осетию. Честный, мягкий, добрый был человек. Всегда держал данное им слово. Мы часто с ним вместе выступали, даже делили одну гримерную. Потом в ней появился третий артист – Федор Сардоевич Суанов.

– А что за человек был Федор Суанов?

– Человек он был жесткий, но очень одаренный. Суанов – один из основоположников осетинского национального ансамбля песни и пляски. Его женой была наша солистка Таисия Тогоева.

– Меня поражает ваша преданность театру, которому отдано более 50 лет. И вы никогда никуда не переходили?

– Нет. Просто любил свое дело. Мог стать архитектором, дворец бы себе выстроил. Но у нашего поколения были другие приоритеты, другие ценности.

– Никогда не пожалели о выбранной профессии?

– Нет, профессия сама меня нашла. А я всего лишь верой и правдой служил искусству и буду продолжать служить, покуда бьется сердце.

– Знаю, что много времени вы уделяете преподаванию вокала. С удовольствием слушала пение ваших учеников из республиканского Дома работников народного образования. Расскажите, пожалуйста, об этой стороне вашей деятельности.

– Один из моих учеников – преподаватель истории Анатолий Хаматов. Впервые я услышал его на песенном конкурсе среди педагогов, где я был членном жюри. Когда Анатолий пел, они с пианисткой не слышали друг друга. Анатолий захотел заниматься вокалом, и я сказал ему: «Приходите». Со временем он достиг такого уровня, что прошел прослушивание в театре и мог стать его солистом. Его уже вводили в оперу «Евгений Онегин». У Анатолия высокий бас, божественный тембр голоса… Но он – учитель, и не захотел уходить из школы.

Или вот искусствовед Татьяна Остаева. Думаю, в свое время она ошиблась с выбором профессии. Если бы раньше начала заниматься вокалом, то могла бы стать солисткой театра. У нее высокое сопрано, подвижный голос. Несколько лет назад Татьяна приняла участие во всероссийском конкурсе «Романсиада» и заняла там третье место.

– Вы и сейчас продолжаете заниматься со своими учениками?

– Сейчас вынужденный и, надеюсь, временный перерыв. Дом работников образования закрыли. Но, думаю, мы найдем место и продолжим заниматься. Жду я, ждут мои ученики. Знаете, это дело я полюбил. Видеть, как развивается постепенно голос, вырабатывается слух…

– А что музыкальный слух тоже можно развить?

– Можно. Но это тонкая работа. Не каждый может. То же самое и с голосом. У меня уже накопился такой опыт: знаю все подробности звукоизвлечения. Хорошее поставленное дыхание – 70 процентов качественного пения. Суметь пропеть две-три фразы на одном дыхании – великое дело. Самое сильное дыхание было у Павла Лисициана. Выработать правильное дыхание очень важно. Диафрагмальное дыхание – это основа. Я знаю, как убрать качку. Занимаясь педагогической деятельностью, я много чего узнал.

Осенью обязательно найдем, где заниматься, соберу вокальную группу. Жду хороших учеников – нужен материал. Если человеку природа дала талант,  голос, его надо развивать, надо учиться петь. А те, кого сегодня показывает на телеэкране «Алания» – это не певцы, с ними надо работать. Даже больно иногда становится, когда слушаешь таких исполнителей.

– Ну, что ж мы желаем вам найти хороших, талантливых учеников, чтобы вы, используя свои педагогические способности и наработанный опыт, помогли им развить их природный дар. Удачи вам, творческих побед, хорошего здоровья, талантливых учеников и весеннего настроения! И с праздником – Международным днем театра!

«…Человек творческий просто не в состоянии не делать то, что он делает: либо писать картины, либо выступать по городам и весям как клоун, либо петь, либо высекать из мрамора и гранита «непреходящие ценности», – размышлял когда-то главный герой Ганс Шнир в популярном романе известного немецкого писателя Генриха Белля «Глазами клоуна». Этот комический актер сказал глубокие и точные слова, которые во все времена были и остаются путеводными для многих талантливых людей, посвятивших себя служению искусству.

«Дома я бываю редко – постоянно на гастролях, – написал корреспонденту сайта «Осетия-Квайса» Марине КАДИЕВОЙ выходец из Осетии, достойный представитель цирковой династии Бутаевых, одаренный и успешный артист, отзывчивый и интересный собеседник – клоун Алан БУТАЕВ. – Вот и сейчас улетаю в Санкт-Петербург с новым проектом братьев Запашных «Камелот 2. Наместник Богов», в котором принимаю участие».

Суета вокруг премьеры спектакля поглотила все свободное время артиста, поэтому, как вы уже догадались, общение с ним получило характер электронной переписки. Уставший после выступления клоун, покидая арену, стирал с лица грим и садился отвечать на вопросы журналиста из Владикавказа, города на Тереке, где прошли лучшие годы его детства, с семьей, под присмотром любимой бабушки.

– Аланский привет из Владикавказа!

– Здравствуйте! Очень рад общению с Вами!

– Кстати говоря, когда вы здесь были последний раз?

– Около четырех лет назад. К сожалению, а, может быть, к счастью, у меня очень плотный гастрольный график. Не могу приехать тогда, когда мне этого хочется. Но при первой же возможности обязательно наведаюсь. Честное слово!

– Главное, чтобы было к кому…

– В Осетии живет моя бабушка Ольга Заурбековна Гиоева (Цахоева), четыре мамины сестры – Ирина, Залина, Заира, Тамара, а также очень много двоюродных братьев и сестер по отцовской и материнской линии. У нас большая семья.

– Вообще что для вас Осетия? Какие чувства связывают с ней?

– Самые добрые, светлые и трепетные чувства. Это моя историческая Родина, где прошло мое детство.

– Каким оно осталось в вашей памяти?

– Про цирковых детей говорят: «Родился в опилках». Я, как большинство обычных детей, родился в роддоме Владикавказа, только тогда это был Орджоникидзе. У нас была большая дружная семья. Деда, Николая Сафаровича, я, к сожалению, не застал, зато прекрасно помню бабушку, Нину Лаврентьевну. Она практически одна поставила на ноги четверых своих сыновей и двух племянников, родители которых не вернулись с фронта.

– Это со стороны Бутаевых?

– Да. Мой отец Юрий, старший из братьев, учился в художественной школе во Владикавказе. Однажды попав в цирк «шапито», который приехал в Осетию на гастроли, он буквально «заболел» цирком. Устроился на работу, начав свою творческую карьеру с обычного помощника-ассистента. Долгое время упорных репетиций, тренировок помогли ему стать воздушным гимнастом, ловитором  в номере «Полет без сетки». А в 1975 году волею судьбы отец оказался в Московском цирке на Цветном бульваре, где режиссеры-постановщики В.Л.Плинер и М.С.Местечкин взяли его главным героем в новый номер акробатов-вольтижеров – «Летающие Аланы».

Второй брат, Константин Бутаев, в 1977 году окончил Всесоюзный государственный институт кинематографии (мастерская Сергея Бондарчука и Ирины Скобцевой). Работал на киностудии «Ленфильм». Как киноактер сыграл более 80 ролей, а в качестве каскадера и постановщика трюковых и батальных сцен отработал более чем в 100 фильмах.

– Ничего себе!

– Помню, в кинотеатре «Октябрь» проводилась творческая встреча и премьерный показ фильма «Заложник» с Константином в главной роли. Мы с бабушкой сидели в зале, и я очень гордился, когда на сцене важные пузатые мужики говорили хорошие слова о моем дяде. Бабушка все время переживала за героев, сыгранных Константином Николаевичем на экране. «Бедный мой сыночек», – всегда приговаривала она.

Юрий БУТАЕВ

Однажды, когда отец работал воздушным гимнастом, бабушка приехала посмотреть представление:

– Мама, тебе понравилось, как я работал?

– Да, очень!

– А что больше всего понравилось?

– Не знаю, я наверх не смотрела. Очень страшно.

– Неужели два других брата тоже стали людьми творческими?

– Отчасти. Самый младший Сергей долгие годы работал акробатом в цирке, в номере под руководством своего старшего брата (моего отца) Юрия – «Летающие Аланы».

А дядя Леонид нашел себя в альпинизме, работал спасателем в альплагере «Дигора». И, справедливо полагая, что кто-то из братьев должен остаться дома, с матерью, взял эту ответственную роль на себя. Он был человеком с потрясающим чувством юмора. Сегодня, к сожалению, его, как и бабушки, уже нет в живых.

У меня было два счастливых, параллельных друг другу, детства. Одно я провел с родителями на гастролях по всему Советскому Союзу, второе – во Владикавказе, с семьей, под присмотром бабушки.

– А что можете рассказать о маме?

– Мама Хадизат Хасановна Бутаева (Гиоева) родилась в с. Коста Ардонского р-на Северной Осетии. Выйдя замуж за моего отца, поехала с ним на гастроли и даже работала ассистентом номера с белыми полярными медведями «Северное сияние» под руководством Александра Денисенко.

Два года назад папа, покинув пост директора и художественного руководителя Волгоградского цирка, ушел на пенсию. Они с мамой проживают сейчас в Ярославле. Ждут моего возвращения с гастролей.

– Имея такую богатую родословную, нетрудно догадаться, почему вы решили стать клоуном. И, тем не менее, когда родилось желание связать свою жизнь с такой интересной и такой, казалось бы, редкой для осетина профессией?

– «В детстве я хотел стать космонавтом, но в четвертом классе меня укусил клоун…» Конечно, это шутка. Такого поворота никто не ожидал.  Я любил смотреть работу коверных (так в цирке называют клоунов) в манеже. В какой-то момент мне все это наскучило, и я задумался: «Что бы такого хотелось увидеть обычному зрителю, чтобы его заинтересовать?» Стал придумывать какие-то репризы, гэги (шутки)…

А потом, на гастролях в Ярославле, меня попросили заменить в программе не приехавших клоунов. Вот тут-то мне и пригодилась моя тетрадка с записями.  Судя по всему, получилось неплохо. Позже приехала комиссия специалистов из Москвы, посмотрела на мои способности и официально зачислила работать в Российскую государственную цирковую компанию. С тех пор я и тружусь в этом нескучном жанре.

– Свои первые выходы на арену помните?

– Иногда маленьким ребенком, когда это требовалось для программы, я выходил в репризы к клоунам. Например, выносят клоуны большую гирю и предлагают ее поднять кому-нибудь из зрителей. Ноша оказывается слишком тяжелой, но вдруг на арену «случайно» выбегает маленький мальчик и безо всяких усилий уносит эту гирю за кулисы.

Также участвовал в новогодних детских спектаклях «Елка в цирке». Кроме того, с самого раннего детства отец постоянно обучал меня акробатике на репетициях.

– Получается, он был главным вашим наставником?

– Безусловно. Ведь именно он является основоположником нашей цирковой династии. Папа мой самый конструктивный критик. Мы часто с ним спорим о творчестве, но он всегда меня понимает. В 1989 году под его руководством я стал акробатом-вольтижером в номере «Летающие Аланы».

– Пока вас не призвали в армию…

– Собственно ничего примечательного в этом нет, за исключением того факта, что за два года службы с 1991 по 1993 год я побывал в трех разных армиях. Давал присягу Советскому Союзу, служил в СНГ, уволился в России.

– Алан, каково это – быть клоуном, акробатом?

– Польский поэт Казимеж Сломиньский говорил: «Клоун – артист, который в цирке играет роль человека». Каково это быть человеком?  Думаю, в наше время, не так-то легко.

– В каких жанрах вы выступаете?

– Я акробат-вольтижер, эксцентрик с першами… Считается, клоун в цирке должен владеть всеми жанрами. Я, к сожалению, владею не всеми.

–  Как вы решили организовать клоунскую компанию «Бутанти»?

– Мне показалось, что вариант «Клоунская группа под руководством Алана Бутаева», звучит как-то пафосно. К тому же ребята, которые со мной работают, тоже должны называться по именам и фамилиям. А это ровным счетом ни о чем зрителям не говорит. Вот я и придумал простое название «Бутанти», а точнее «Комик компания «Бутанти».  А уж если у кого-нибудь появится интерес, то не сложно узнать историю создания коллектива, имена  его участников, их семейное положение и т.д.

– И много ли человек в этом творческом объединении?

– Нас трое: два артиста-клоуна (я и мой партнер Сергей Блохин), а также один ассистент – звукорежиссер. Раньше было больше, сейчас в этом нет необходимости. Наша вертикаль получается так: я руководитель клоунов «Бутанти», которые работают в программе «Цирк братьев Запашных», которые работают в объединении государственных цирков «Росгосцирк», который подчиняется Министерству культуры России, которое, в свою очередь, подчиняется президенту страны.

– Кстати, о братьях Запашных. Давно с ними сотрудничаете?

– Я знал о них, они знали обо мне, но работать вместе в одной программе по разным причинам нам не доводилось. Однажды на гастролях в Уфе братья предложили мне поработать в их коллективе. В то время Эдгард и Аскольд искали хороших клоунов для своей программы и их выбор пал на «Бутанти». С тех пор вот уже пять лет мы работаем вместе. Пока такое творческое сотрудничество устраивает обе стороны.

– Вот и сейчас вы находитесь в Санкт-Петербурге, где пару дней назад состоялась премьера нового грандиозного проекта, в котором вы задействованы?

– Это уже третий, масштабный проект нашего коллектива, который называется «Камелот-2. Наместник Богов». Это не совсем цирк, а скорее цирковой, тематический театрализованный спектакль с участием животных. Так сказать «фентезийная» рыцарская история о борьбе добра со злом. В этом шоу я играю несколько ролей и участвую в нескольких акробатических номерах. Таких, как «Вольтиж»,  «Русские качели», «Эксцентрика в деревне Марвуд», «Штурм замка», «Шахматы», «Мир зеркал», «Кавалькада», «Пожиратели». Однако, мне кажется, эти названия уважаемым читателям мало о чем скажут.

Проект «Камелот-2. Наместник Богов» скоро выйдет на DVD диске, вот тогда у читателей вашего сайта  будет возможность увидеть все своими глазами, не покидая пределы родного дома.  Кстати, прошлые спектакли тоже можно посмотреть на DVD: «Камелот» (2009), где я играю Менестреля и «Садко» (2010) – Демона.

Такие программы не могут уместиться в рамки обычного цирка, поэтому каждый год мы работаем во дворцах спорта.  После «Наместника богов» наши гастроли продолжатся с классической цирковой программой, где я снова стану клоуном.

«Клоун – артист, который в цирке играет роль человека».

– Есть ли у вас опыт работы за границей?

– Несмотря на то, что заработки за границей порядком выше, мне не очень нравится там работать. В качестве эксперимента я побывал на гастролях в Польше, Турции и Швейцарии. Поездки были долгими, и после месяца выступлений мне становилось попросту скучно. Люблю трудиться в России или в ближнем зарубежье.

– На вашем официальном сайте в разделе «Книги» перечислены такие произведения, как «Почти серьезно» Ю. Никулина, «Глазами клоуна» Г. Белля, «Последний раунд» Л. Енгибарова… Любите ли вы читать? И что прочли в последнее время?

– Читать люблю и делаю это с удовольствием. Из последнего выделю поэзию современного поэта Игоря Губермана. Очень импонирует лаконизм в его стихах. Всего в четырех строчках можно найти глубокий смысл, удивительную легкость и потрясающую иронию.

– Немного о личном. Успели ли вы в перерывах между плотным творческим графиком обзавестись семьей?

– «Ты сошла с ума! – кричит отец на дочь. – Оглянись! Краны текут, штукатурка осыпается, телевизор барахлит, холодильник греет, а ты собралась замуж за клоуна!»

Семья у меня есть. И, слава Богу, все хорошо. Просто, с вашего позволения, не хочу об этом говорить.

– Какие люди сыграли главную роль в вашей жизни, профессии?

– Мне посчастливилось видеть российский цирк во время его расцвета. Я был цирковым мальчишкой и вживую видел Карандаша, Олега Попова, Юрия Никулина и Михаила Шуйдина, Валерия Серебрякова-старшего, Игоря Павлова, Дмитрия Альперова, Михаила Захарова… Список потрясающих людей, клоунов огромный и сколько бы имен я не назвал, все равно кого-нибудь упущу. Леонид Енгибаров – единственный артист, которого я не застал на манеже при жизни. Безусловно, все эти люди повлияли на мое становление, развитие, в какой-то мере мировоззрение.

Сейчас любой человек может накрасить лицо гримом, надеть балахон, и он уже клоун. Хотя правильней бы было назвать такого человека ряженым.

– Вот уже более 20-ти лет вы связаны с цирком. Что думаете по этому поводу? Удалось ли реализовать задуманное?

– «Цирк – последнее прибежище чистого искусства», – говорил французский писатель Франсуа Мориак. Мне бы хотелось, чтобы в цирке стало как можно меньше шарлатанов, чтобы люди воспринимали цирк как искусство, а не как площадной балаган.

– Когда-нибудь жалели о выбранной профессии?

– Нет. Жалел о времени, потраченном впустую, жалел о том, что мог бы сделать гораздо больше, но по каким-то причинам не сложилось.

– Ваше жизненное кредо?

– Делай, что должен, и будь что будет.

– Что бы вы сегодня пожелали молодежи Осетии?

– Мирного неба над головой, благополучия в семьях, взаимопонимания и гармонии. Нужно верить в свою мечту, не опускать руки, и тогда все сбудется. Только вот мечтать нужно действительно о чем-то стоящем.

Любимые родители - Юрий и Хадизат БУТАЕВЫ.

"Иногда маленьким ребенком, когда это требовалось для программы, я выходил в репризы к клоунам".

Легендарная династия БУТАЕВЫХ: (слева направо) Константин, Леонид, Сергей, Юрий.

"Летающие Аланы": (слева направо) Юрий БУТАЕВ, Анатолий ИВАНОВ, Станислав КАРЯЕВ, Елена РУМЯНЦЕВА, Сергей БУТАЕВ, Дмитрий БИРКИН, Анатолий ПРИЗ.

«Цирк – последнее прибежище чистого искусства».

Творческое сотрудничество братьев Запашных и комик компании "Бутанти".

Алан БУТАЕВ: "Мне бы хотелось, чтобы люди воспринимали цирк как искусство, а не как площадной балаган".

Римма ГУГКАЕВА

Сегодня отмечает свое 70-летие известный в Осетии и далеко за ее пределами экономист, профессор, доктор экономических наук, заведующий кафедрой СОГУ «Финансы и кредит», заслуженный деятель науки РСО-Алания, заслуженный работник высшей школы РФ Нох ТОКАЕВ.

По его инициативе и  при личном участии в СОГУ был открыт ряд специальностей, таких, как «Финансы и кредит», «Налоги и налогообложение», «Менеджмент организации», «Маркетинг». На счету Ноха Хасанбиевича свыше 250 опубликованных научных и научно-методических работ и около 15 тысяч прочитанных лекций в самых разных аудиториях.

Добрый нрав, простота, радушие – эти качества Ноха ТОКАЕВА невозможно не заметить даже при первой с ним встрече. Как и то, что он с каким-то особым трепетом относится к своей семье (жене Татьяне и дочерям Ольге и Асе, внукам), и всей многочисленной, по его словам, родне, друзьям…

– Разрешите поздравить вас с юбилеем!

– Большое  спасибо!

– Как и с кем будете праздновать 70-летие?

– Мои друзья уже давно шутливо говорят мне, что я «повзрослел», и следовало бы хорошенько отметить юбилей. Конечно, планирую встретиться со всеми в торжественной обстановке. И отдельно – в семейном кругу с родными. Настроение у меня сейчас одновременно и рабочее, и праздничное.

Годы идут друг за другом. И иногда человек начинает задумываться о них. С одной стороны, бывает приятно, что ты их прожил, что они принадлежат именно тебе. Но в то же время, становясь старше, человек более серьезно начинает относиться к окружающей действительности, вспоминает события и тех, с кем был бок о бок. Я не жалуюсь на судьбу. Мне в этом плане повезло. В студенческие годы в МГУ, в аспирантуре, в докторантуре на моем пути всегда встречались люди, которые были мне интересны. У основной части из них я учился, набирался ума, получал поддержку, и это придавало сил.

Что же касается СОГУ, то 13 февраля исполнилось 23 года, как я здесь работаю. И тоже есть о чем подумать. Я был приглашен заведовать кафедрой еще при ректоре Ахсарбеке ГАЛАЗОВЕ. Начал работать, через некоторое время меня избрали деканом экономического факультета. Пришлось потрудиться, чтобы как-то укрепить факультет как новыми специальностями, так и новыми людьми. И, слава Богу, что-то сделать удалось.

– Кто первым обычно поздравляет вас в день рождения?

– Меня многие поздравляют. В первую очередь, это конечно, родные. Затем коллеги, друзья. У меня много родных и друзей. Ведь я активно общаюсь со всеми вузами, где работают мои коллеги. Поэтому поддерживаю дружеские и деловые отношения минимум со ста докторами экономических наук, представляющих Москву, Санкт-Петербург, Ростов-на-Дону, Волгоград, Калмыкию, Кубань, Ставрополь, Дагестан, Чечню, Кабардино-Балкарию, Кисловодск, Армению… Вот такая география.

– Какие качества вы стремились вложить в своих детей в период их взросления? Чему учите внуков?

– Детей много чему надо учить. Но, в первую очередь, важно, чтобы они были здоровы, чтобы не были обделены теми дарами, которые посылает Бог. Чтобы были смышленые, не теряли познавательного интереса. Причем, не только на уровне образовательного процесса, но и в обыденной жизни. Обе мои дочери являются кандидатами наук, прошли хорошую школу обучения, у нас всегда было полное взаимопонимание. С внуками у меня тоже складываются очень теплые отношения. Я хочу, чтобы они были развитыми, никогда не комплексовали в обществе, были раскованными людьми, чтобы не переняли те отрицательные проявления, которые в последнее время всплывают среди современной молодежи – хамство, ложь, коварство. Важно, чтобы они умели беречь и себя, и других, не боялись быть людьми интересными для других, умели учиться у людей всему хорошему.

– Давайте вернемся в советское время. Почему именно экономика стала объектом вашего внимания? Как менялись ваши представления об экономических процессах в стране и в мире?

– Это сложный вопрос… По прошествии стольких лет, конечно, тоже задумываюсь об этом.  Родился я в трудовой семье, и это, наверное, стало основой для выбора будущей профессии. Свою роль сыграла особая семейная аура. Отец был тружеником, мать тоже, и хотелось обратить свое внимание на производственную сторону. Поэтому я начал изучать производственную проблематику в экономике.

К тому же у меня была хорошая школа – чиколинская №1. Кроме того, мой старший брат Марклен (ныне покойный) тоже был экономистом. Он так же в свое время окончил МГУ. Он мне много рассказывал о Московском университете. Я даже ездил к нему в гости, будучи еще школьником и, в конце концов, что называется, пошел по его стопам. Но поступил я в МГУ достаточно поздно – спустя 6 лет после окончания школы, так как 4,5 года служил в Тихоокеанском флоте.

А изначально мечтал совсем о другом – хотел стать преподавателем физкультуры. Думал даже о поступлении в Челябинский институт на физкультурное отделение, так как у меня были хорошие данные для этого. Но брат меня «перевоспитал» в хорошем смысле этого слова.

– У вас никогда не было сожаления о том, что тогда послушали брата и отказались от своей мечты?

– Никогда. Я уже имею приличный педагогический стаж – преподаю в вузах где-то 37 лет, есть опыт работы деканом, завкафедрой, имею много выпускников, поэтому я ни о чем никогда не жалел. Наоборот, хотелось бы больше времени для работы, для того, чтобы сосредоточиться на решении проблем с позиции науки.

– Как у вас складывались отношения со студентами? Были ли проблемы и сложности?

– А как же иначе! Столько проработать и ни разу не столкнуться с проблемами? Одно время, в бытность мою деканом, на факультете училось 3240 человек. Могли быть проблемы? Конечно! Студент разный. Он разный по умонастроениям, по воспитанию, разный по физическому состоянию, разный по эмоциональности. Если бы он не был таким, не было бы никаких проблем.

Я уже два года не являюсь деканом, а у меня еще сохранилось 12 мобильных телефонов, которые я отбирал у студентов на занятиях – за ними никто так и не пришел. Те «мобильники», которые я возвращал, вообще исчисляются сотнями. Но мелкие шалости на положительном, в целом, фоне теряют свою серьезность. Меня всегда привлекали студенты, у которых присутствовал предметный познавательный интерес. Готов в любой момент работать с ними и в лекционной форме, и в виде семинарского занятия.

И вообще студенческая среда мне нравится. Если шалят в меру, надо где-то и прощать, но при этом воспитывать. Студент – величина переменная. Надо учить и ленивого, который многое теряет из-за своего нежелания просвещаться, и талантливого, который стремится к знаниям.

– Вы разделяете мнения части исследователей, что Советский Союз рухнул объективно под гнетом экономических проблем, с которыми социалистические способы производства справиться оказались не в состоянии?

– Советский Союз развалился не из-за экономических проблем, хотя базовой основой для того, чтобы рассудить любой вопрос, конечно же, является экономика. Но, согласитесь со мной, тот экономический потенциал, который был наработан при Советской власти, не был развальным. Он был деструктурирован, то есть структурно не соответствовал тем потребностям, которые сформировались. Особенно на уровне личных потребностей людей: не научились делать обувь (ее и сегодня, кстати, в России не умеют делать), не научились делать хлопчатобумажные изделия (хотя ткани были очень хорошие), не научились делать автомобили…

Посмотрите, что произошло после развала СССР! Сколько импортного автомобиля пришло в Россию. Мы имели возможности, но деструктурированность экономики на производственной основе не давала их применить. Нужны были ученые. Я тоже пытался внести свою лепту в научных аудиториях с предложениями того, как и что нужно менять. И жаль, что все закончилось развалом такого мощного государства, как Советский Союз. Ведь можно было пойти по другому пути, как, например, Китай.

Нельзя говорить, что виновата экономика. Она не может быть виноватой. А вот экономическая политика – да. Ошибается тот, кто бросается в крайности: или рынок, или государство. Как будто рынок все сам решит. Но, развалив Советский Союз, убедились, что это далеко не так. Но в то же время экономической политикой можно многое решать. Она может блокировать, а может наоборот – стимулировать развитие тех направлений, которые, естественно, принесут больше пользы.

Я по этим вопросам много писал и говорил. Поэтому, конечно, перегибают те, которые говорят, что не хватало продовольственных товаров, не хватало товаров народного потребления, и в результате экономика развалила Советский Союз. Да не экономика сама развалила его!

В свое время я консультировал по кандидатской диссертации Е. Гайдара, и часто наше общение доходило до дискуссий. Он был грамотным человеком, но ошибался в своей позиции о том, что политикой можно решать все, что политикой можно все изменить. Я стоял на той позиции, что политика может быть локомотивом, а может – и тормозом. Но политикой экономику не поменяешь. Экономику можно поменять производственной деятельностью, трудовой. Надо суметь организовать людей по-другому, надо управлять по-другому. В более широком смысле – надо уметь управлять экономикой. Экономика есть такая, какая есть. А людям свойственно познавать, что же происходит в этой экономике. И в соответствии с этим поступать уже по-другому, более рационально.

– А как вы оцениваете нынешнее состояние экономики республики?

– Это вопрос, который требует больших размышлений. Надо понимать, что наша экономика – это региональная экономика, имеющая определенную самостоятельность, но в то же время – это составная часть экономики России. С точки зрения потенциала возможных доходов я ее оцениваю критически, потому что мы все время недобираем по тому потенциалу, который имеем. Мы недобираем ту доходность, которая должна быть.

Нох ТОКАЕВ. Рисунок Николая ХОДОВА.

– Что бы вы предприняли для того, чтобы хоть как-то улучшить финансовое состояние республики? Есть ли у Осетии реальные производственные перспективы?

– Мы имели налаженное водочное производство, крупнейшие заводы, которые стали выходить на общероссийский уровень. Это «Исток» и ряд других спиртовых заводов. Это была очень высокодоходная отрасль. Но все мы знаем ее сегодняшнее состояние. Надо уметь думать не только о текущем моменте, текущих доходах, но и немного вперед, о том, как поменяется конъюнктура рынка, условия реализации, как поменяется менеджмент всей этой системы, какие ходы будут оправданны, а на каких можно провалиться. Для этого нужны специалисты. А сами по себе заводы мы сделали классические в этой отрасли.

Промышленность. Мы имели очень высокий уровень концентрации промышленности во Владикавказе. Но она, по независящим от республики обстоятельствам, оказалась в катастрофически тяжелом положении. Столько крупных градообразующих заводов начало обваливаться! Речь идет о военно-промышленном комплексе. Такие мощнейшие заводы, а удержались еле-еле в собственной профильности. А за ту продукцию, за которую они взялись, они взялись лишь частично. Не в тех объемах, в которых можно делать большие доходы. Большие доходы можно делать, конечно, и выпуская малое количество продукции – как, например, «Баспик». А те заводы, о которых я говорю – большие, мощные, они должны выпускать массу продукции, которая бы приносила большую прибыль. И из нее и в бюджет отчислять, и заработную плату формировать.

Сельское хозяйство у нас «традиционно» проблемное. У нас рискованное сельскохозяйственное производство. Предгорный район, частые дожди, хорошо еще, что засуха не особо влияет. Но некоторые улучшения показателей все-таки есть. Жаль, что в этих показателях слишком большая доля инфляционной основы, ценового роста. Хотя какая-то стабильность, пусть относительная, наблюдается. Но нам нужна гораздо более устойчивая стабильность в этой сфере.

– Какой период в советской или постсоветской истории Осетии был для нее наиболее благоприятным с точки зрения развития экономики?

– Я считаю, что наибольший приход денег был в период «водочных бомб», о которых я говорил выше. Это 1995-1996 гг., когда в Беслане начали функционировать вино-водочные заводы. В то время бюджет Правобережного района на 42% формировался за их счет. В масштабах всей республики – около 32-34 %. Это все же была товарная продукция. Я и в те годы говорил, что опасно заниматься монопродукцией. Есть такое понятие диверсифицирование производства. То есть нужно заниматься разнообразными его видами одновременно. Не плодить однотипный товар, а работать в разумных пределах с участием специалистов, прогнозировать все основные возможные случаи. Не надо бояться мелких, но выгодных производств, которые были бы гибкими, умеющими подстраиваться под изменения в рынке. Чтобы, даже закрывшись, они имели возможность технологически перейти на другой вид продукции.  В противном случае вставшие предприятия только занимают территории и приносят убытки. У нас 50 % промышленных предприятий республики убыточны. Причем, длительное время.

– А что бы помогло исправить сложившуюся ситуацию?

– За последние 1,5 года Правительство РСО-Алания значительно прибавило в решении этих вопросов. Такие предприятия надо банкротить. Но разумно: продавать, передавать инвесторам, которые смогут их перепрофилировать, сделать их доходными, чтобы государство от этого тоже что-то получало. Иначе они могут оказаться и лакомыми кусками для кого-то.

Некоторые из этих предприятий же кормятся долгие годы за счет чего-то. А в кое-каких даже скрылись маленькие группы людей, которые что-то делают для себя. Двери делают, еще что-то изготавливают. И таким образом держится предприятие. Но это же смешно в современных условиях. Есть предприятия, которые бы я просто бульдозером снес, потому что их невозможно перепрофилировать. Есть и такие, которые можно продать всего за рубль, но все-таки нужно продать.

– По всей России уже много лет наблюдается значительный спад сельского хозяйства по сравнению с советскими временами. Что послужило причиной краха колхозов? Есть ли альтернатива?

– И в советские времена колхозы были очень убыточными, но в ряде случаев это зависело не от самих колхозов, а от той «ножницы цен», которая складывалась далеко не в пользу сельского хозяйства. Покрывать затраты было трудно. Но колхозы все-таки стабильно производили продукцию. Это действительно было. Но вопрос в том, как те ли другие хозяйственные единицы могут функционировать, чем и как они могут заниматься, какие затраты существуют и какой результат они получают.

Вне земли колхозы, совхозы не могут существовать, это даже трудно представить. Они тесно связаны с землей. Недалеко от Беслана построили свинокомплекс. И что в итоге? Ничего не получилось. Потому что не были продуманы до конца вопросы, связанные с кормами, несмотря на великолепные современные технологии. Не было продумано, как в системе будет под это дело работать земля. И развалилось все. Можно было это более специализированно продумать? Да, можно было.

Во главу угла должна быть положена эффективность. Никто никому не должен создавать искусственных преград. Если подтверждается эффективность – или на основе государственно-частного партнерства или же на частной основе – государству в этом случае остается в целом управлять системой, чтобы это было выгодно и не входило в противовес интересам, которые имеет общество.

Если выгодны фермерства, надо их организовывать. Но и к ним не меньшие предъявлять требований в части агрокультуры, зоотехники, чем к совхозам, колхозам. Считаю, одной из серьезнейших проблем для экономики сельского хозяйства нашей республики за последние 10-15 лет являются методы использования земли. Слишком мы эксплуатируем земли под удобрения, слишком увлекаемся монопродукцией: только кукуруза. А земля съедается потоком удобрений, идет насилие над ней. Так сельское хозяйство нельзя развивать.

Недавно был в магазине «Магнит». Спросил, откуда привезена морковь. Мне отвечают: «Из Центральной России». Стыдно же должно быть! В Осетию морковку в массовом порядке завозят откуда-то. С нашими-то возможностями и ресурсами!

У нас очень много вопросов, связанных и с торговлей. Это важный срез экономики. Надо в ней наводить порядок, и в то же время сделать многое прозрачным. В том числе – характер ценообразования. Нельзя просто смотреть на то безобразие, которое происходит. Нужно засучить рукава, уметь контролировать, как формируются доходы. А иначе люди просто начнут бояться заходить в магазины.

В прошлом году картофель продавали за 8 рублей. Сейчас мелкая картошка стоит 45 рублей. Да, можно ссылаться на засуху, пожары. Но это же обман. Люди потребляют картошку не один раз в месяц, а постоянно. Покрыть такие цены становится невозможным. Надо кроме чисто административных методов вводить и другие, апробированные в экономической практике. Надо уметь регулировать цены, особенно на продовольствие. Прямые запреты здесь не пройдут. Нужны другие механизмы, подходы…

– Знаете ли вы в необходимой мере расходную часть бюджета Северной Осетии? Насколько оптимальны расходы? Какие бы вы расходные статьи сократили?

– Мы впервые вошли в бюджетную практику без дефицита, то есть расходы должны строго соответствовать тем доходам, которые сформированы в бюджете. Это очень сложная задача. Конечно, если рассуждать масштабами России и других субъектов Федерации, у нас бюджет не такой уж и большой – где-то 14-15 млрд. рублей. Но это наш бюджет, без него мы не можем полноценно функционировать. С расходами в связи с этим, надо быть более аккуратными.

Во-первых, строго целевое исполнение расходов. Естественно, до того, когда формировался бюджет, были вопросы о том, насколько справедливо были распределены те доходы, которые аккумулировались. На 2011 год на социальную сферу уйдет порядка 2,7 млрд. рублей, на образование – 2,6. Это большие деньги. Но там роспись четкая. Нецелевое расходование должно быть полностью исключено. Под каким бы предлогом это ни происходило. Ведь мы одна из тех республик, где бюджет наиболее часто пересматривается.

Если у тебя бюджет сориентирован на собственные доходы, это должно обязывать к ответственности. Но если приходят откуда-то извне деньги в форме дотаций, субсидий, к ним должно проявляться еще более серьезное отношение, поскольку они, в конечном счете, должны быть возвращены.

У нас в бюджете проблем очень много. И в отраслевом плане, и в том, как обеспечивается заработная плата, и в ее уровне у ряда категорий, например, педагогов, врачей.

– Последний экономический кризис – чем он был вызван и кто виноват?

– Сейчас вроде бы ситуация более-менее стабилизируется. Но нельзя сказать, что не осталось кризисных элементов, и что последствия полностью ликвидированы.

В момент кризиса выделяю, прежде всего, проблему занятости населения. Люди должны трудиться. Это решает много проблем. Если человек безработный, то его же кто-то кормит. А работающий человек и себя кормит, и своего близкого. К этому надо стремиться. Но вы мне можете задать вопрос: «А где работать, если нет производств?» Вот и нужно заниматься ими, находить решение. Необходимы более серьезные финансовые влияния в малое и среднее предпринимательство, чем это делалось до сих пор.

Очень много спекуляции в нашей экономике. И наивно думать, будто наша осетинская экономика изолирована от этого. Ничего подобного. Мы тоже в этой системе. Кто-то на спекуляциях сильно зарабатывает, кто-то разоряется.  В целом спекулятивных основ в нашей экономике много, слишком много.

Считаю, что Правительство РФ правильно поступило, когда поддержало банковскую систему, и не дало ей обвалиться, не допустив ситуации, которая произошла в 1998 году. Но одного этого явно не хватает. Надо наводить порядок в сфере денежных операций. Мы не выйдем из трудностей, усугубляя не только дифференциацию населения по денежным доходам, но и инфляцию. Вот эти две сферы еще вызывают опасение с точки зрения кризиса.

– А что вы думаете по поводу того, что большинство современных молодых экономистов не могут найти работу по профессии? И не много ли мы в Осетии выпускаем экономистов и юристов? Если да, зачем это делается?

– Это отчасти общегосударственная проблема. Если есть проблема бестолковых экономистов и юристов, то с этим же надо разбираться. Но ведь толковые экономисты нужны всегда и везде. Была естественная потребность. Россия перешла на рыночные условия, начала развивать предпринимательство, фондовые вопросы. Поэтому понадобились и юристы, и экономисты.

На этом критическом фоне говорится, что нужны инженеры. Но тогда надо было заниматься подготовкой инженеров. К тому же, если производственная сторона не оживится, то зачем они нужны. У нас были конструкторские бюро, проектные организации, и инженеры шли туда. А сейчас у них такой возможности нет. Вот где не надо было «плодить» экономистов и юристов, так это в технических учебных заведениях.

Считаю, что необходимо отчасти вернуться к госгарантиям распределения специалистов, чтобы это было стимулом. Из 50 выпускников какой-нибудь специальности хотя бы 10 можно было бы дать направление на работу. Для того, чтобы уменьшить количество экономистов и юристов, предложили полностью перейти на коммерческую форму обучения. Но ведь люди даже готовы платить. И это не просто так происходит.

– Состояли ли вы в партии? Состоите ли сейчас? В какой?

Да, я состоял в КПРФ, в которую вступил, когда служил на Тихоокеанском флоте. Сейчас ни в одной политической партии не состою.

– Устраивает ли вас деятельность по сохранению исторического облика Владикавказа?

– К сожалению, мы бережем наш город только эпизодически. Время от времени властные структуры начинают «увлекаться» исторической частью архитектуры города, его центральной частью. А ведь все, что представляет историческую ценность нужно беречь постоянно. Иной раз надо уметь и входить в соответствующие российские программы.

Мне не нравится то, что последние 10-12 лет строительство идет стихийно. Дома появляются в самых неожиданных местах, отчего теряется архитектурный облик Владикавказа. «Лицо» города состоит из его архитектуры, транспортных коммуникаций и еще много чего. И если это неухожено, то идет непростая потеря. Чего стоит Терек, горы? Это уникальное место. И те, кто начинал когда-то строить центральную часть, наверняка не были глупы. Иногда стоишь возле какого-нибудь старого дома и наслаждаешься им. А порой постоишь рядом с современной «коробкой», и никаких эмоций она не вызывает.

Еще одна проблема – перегруженные перекрестки. Я их насчитал около семи. Некоторые из них до того безобразно устроены, что просто невозможно сказать.

Другой важный вопрос – проблематика оформления площадей. Я в Китае был два раза и всегда восхищался тем, как у них красиво обустроены места отдыха людей. Даже в тех городах, которые по статусу схожи с Владикавказом. То же – и в Армении. Скверы, памятники – все продумано, со вкусом. Надо ставить памятники не в таких местах, где они будут оплеваны, а в «окультуренных», где бы их видом наслаждались.

Стоит справедливости ради сказать, что наши набережные обустраиваются, есть и другие положительные тенденции. Но нужно двигаться дальше. Меня как гражданина волнует облик города, в котором я живу, которым горжусь и который должен прийти к нашим потомкам лучше, краше, комфортнее.

*   *   *

Размышления Ноха ТОКАЕВА…

…О себе

Я устал от болтовни о правом, левом. Я хотел бы жить, вставая утром с постели, не думая, встал я на правую или на левую ногу. Мне главное, что я проснулся и снова живу.

Меняюсь настолько, насколько необходимо свыше…

Люблю гибкоодобряющих, но не жесткоотвергающих.

…О жизни

Не есть преступление – допустить ошибку. Их бывает (не ошибается тот, кто ничего не делает) немало, но, существенно, чтобы люди научились вовремя исправлять свои ошибки, так как они дорого стоят.

…О семье

Семья – это необходимость забот. Это высокое качество.

…О политике

Меня в политике «наблюдатели» мало интересуют. Интересуют носители благодати людям…

…Об экономике

Экономика – не прогулочная среда. В ней масса обязательств, проникновений.

…О педагогике

Преподаватель должен всегда знать больше, чем сможет сказать на занятии.

…О дружбе

«Дружбаны» – это когда идет от сердца к сердцу…

…Об осетинах

Мы, осетины, такие: тысячу раз сделаешь, а в одном не угодишь – и тебя «списали».

(из книги Т.И.ТОКАЕВОЙ «Ты послал мне слово…», выпущенной к 70-летию супруга)

Общаться с этой прекрасной интеллигентной женщиной было одно удовольствие. И даже только что снятый с ее ноги гипс не помешал нашей беседе. «Как ваше здоровье?» – поинтересовалась я у собеседницы. «Спасибо, уже лучше», – улыбнулась она в ответ.

Заслуженный деятель искусств Северной Осетии, член Союза писателей и Союза театральных деятелей России, журналист с огромным стажем Зоя Николаевна ДАУРОВА всю свою жизнь посвятила служению осетинскому народу. Где бы она ни работала, куда бы ни заносил ее ветер творческих исканий, будь-то театр, телевидение, национальная поэзия или необъятные просторы родного языка, она всегда проявляла себя настоящим патриотом, профессионалом, человеком больших нравственных ориентиров.

Зое Николаевне или ДАУРЕ, как называют ее многие по литературному псевдониму, 75 лет, но, несмотря на это, она по-прежнему полна творческих сил и стремления помогать ближним. Чего стоят одни только курсы по изучению осетинской разговорной речи, которые З. Даурова  вот уже много лет проводит во Владикавказе для всех желающих совершенно бесплатно.

«Осетинский язык – очень богатый, и я верю в то, что в скором времени он обязательно возродится», – сказала она корреспонденту сайта «Осетия-Квайса» Марине КАДИЕВОЙ.

– Зоя Николаевна, как вам пришла идея организовать курсы осетинского языка для взрослых?

– Как вы знаете, сейчас в республике проблеме изучения осетинского языка уделяется очень большое внимание. Разрабатываются специальные программы, издаются новые книги, журналы на родном языке. И люди, которые в школе по тем или иным причинам не смогли как следует выучить язык, сегодня с удовольствием имеют возможность наверстать упущенное. Для них, взрослых старше 15 лет, я и составила систему по изучению осетинской разговорной речи на основе русской грамматики.

Когда-то давно, изучая немецкий язык, я встретила необычное пособие, которое мне очень и очень понравилось. Недолго думая, я решила приспособить его для изучения нашего языка как иностранного, на основе русского. Занималась этим много лет, а во время работы на телевидении, даже проводила уроки осетинского прямо из студии. Эти уроки потом печатали в «Молодом коммунисте» – тогдашней республиканской молодежке. Но официально издать свою программу я, к сожалению, так и не сумела.

– Как построены ваши курсы?

– Всего 36 уроков, рассчитанных на 3 месяца. Занятия проводятся по три раза в неделю. С самого первого дня мы превращаемся в детей и с алфавита и грамматики начинаем познавать прелести осетинской речи. Ведь без знания грамматики – невозможно выучить язык.

К концу трех месяцев слушатели, а их последний раз было около семидесяти, уже могут общаться на разные темы, среди которых такие, как знакомство, родственные связи, купля-продажа, одежда, фрукты-овощи и обязательно – слова приветствия и благодарности.

Первые уроки осетинского языка прямо из студии.

– Сейчас ваши занятия пришлось прервать?

– Да, я сломала ногу. Поэтому ближайшие занятия начнутся лишь в марте месяце и будут проходить не в Доме дружбы, в который мы уже не вмещаемся, а в Доме учителя. В этом нам помог сын полковника Станислава Марзоева – Олег, который обратился в министерство образования Северной Осетии и выбил новое помещение.

Я планирую возобновить занятия с самого начала. Так будет лучше и для людей, которые ко мне приходят, ведь они получат возможность повторить прошлые уроки еще раз. Лишь бы моя нога зажила.

– У вас занимаются и люди пожилые… Получается, учить язык никогда не поздно?

– Никогда. Ко мне приходят не только люди преклонного возраста, но и представители разных национальностей и вероисповеданий. Это действительно класс дружбы, который приносит радость каждому из нас.

– Причем, абсолютно бесплатно…

– Да, это так. Ко мне много раз обращались с просьбой взять детей за деньги. Я никогда в жизни не унизилась до этого, потому что считаю, что благородное дело надо делать действительно благородно.

– Помогает ли вам кто-нибудь в этом добром деле?

– Сейчас большую помощь и поддержку нам оказывает Православная церковь. Она закупает для нас бумагу, ручки, цветные карандаши – все, что необходимо. Раньше все это я делала сама – и бумагу для учеников покупала, и ксерокс…

– Если не секрет, сколько лет вы преподаете?

– Много, более 20. И делаю это с удовольствием, хотя иногда сталкиваюсь с трудностями, с завистью.

– С завистью?

– Раньше были какие-то ревностные отношения ко мне со стороны учителей осетинского языка, которые утверждали, что я не учитель. Хотя я начинала с педучилища. В самом начале своего творческого пути я училась во Владикавказе в педучилище и должна была быть преподавателем начальных классов. Но потом уехала в Москву и не доучилась, хотя тяга к тому, чтобы преподавать, у меня была всегда. Что уж говорить, мои родители были учителями, мама – учитель начальных классов, а отец – историк.

Сказитель Гаха СЛАНОВ.

– Расскажите о них…

– Мои самые дальние предки – из Алагирского ущелья, из Унала. Потом они переселились в Южную Осетию, где жили в Хусурта. Оттуда был мой прадед, там родились и мой отец с братом. Это потом только они переехали сюда, в Северную Осетию.

Мой прадед – известный сказитель Гаха Сланов. Одну третью часть нартского эпоса, который наговорили известные сказители в 1924 году, когда их записывали в научно-исследовательском институте, рассказал мой прадед. Он знал нартский эпос блестяще, наравне с другими выдающимися сказителями, а также играл на двенадцатиструнной арфе. Умер прадед в 1924 году, но сохранились его фотографии. Я ему даже стихотворение посвятила, потому что считаю, что огонь его души передался и мне.

Дед мой Гиго окончил в Тбилиси духовную семинарию, работал дьяконом в Гори. Потом в 1919 году его с семьей прогнали, и он переехал в с. Кобан. Позже началась революция, преследование духовных личностей и гонения. Дед вынужден был переучиться, он откинул прочь все священные догмы и закончил в Алагире годичные курсы ветеринарных врачей. Работал с колхозным скотом в Кизляре. А в 1940 году заболел менингитом – заразился от скотины и вскоре умер.

Бабушка моя по фамилии Томаева была очень религиозной женщиной и все, что делал дед, она продолжила после его смерти. Мы воспитывались в религиозной семье.

Отец мой Николай добровольно ушел на войну в октябре 1941 года и не вернулся. Я только недавно узнала, где его могила, всю жизнь ее искала. Его брат, дядя Георгий, тоже погиб на войне. Нас с сестрами воспитывали мама и бабушка.

– Вы запомнили отца?

– Не совсем, мне было 6 лет. А вот моя самая младшая третья сестра Элла, 1941 года рождения, отца не знала. Ей едва ли исполнилось две недели, когда началась война, и отец ушел на фронт.

– Любовь к осетинскому языку вы, наверно, впитали с детства?

– Да, потому что выросла в осетинском селе. И в школе изучала все предметы на родном языке, тогда так было. То, что наш язык очень богатый, я поняла сразу. Ведь есть такие русские слова, которые переводятся на осетинский четырьмя синонимами. Осетинский очень мягкий, певучий, и я посвятила ему всю свою жизнь. Всегда ценила его и старалась пропагандировать. Даже в Москве.

– Кстати, о Москве. Как вы оказались в числе студентов знаменитого театрального училища им. Щукина?

– В 1953 году я училась в педучилище во Владикавказе. Как раз в это время в Осетию приехала комиссия из числа маститых педагогов этого училища, которая искала молодых талантливых ребят, чтобы научить их азам актерского мастерства. Мне предложили прийти на прослушивание. Так, по воле судьбы я стала одним из тех счастливчиков, которые поехали учиться в Москву. Моими сокурсниками были такие выдающиеся личности, как Маирбек Икаев, Федор Каллагов…

Художественный руководитель (в центре) в окружении любимых учеников.

– Что можете вспомнить об этом периоде жизни?